Сказки города Ключ.
Предисловие.
Начало данной истории — в хроническом безденежьи, охватившем нашу семью где-то за пару столетий до моего рождения.  А также в моем, может быть, тщеславном, желании избежать на Новый Год стандартного подарка типа открытки или шоколадки... И то, и другое денег стоит и не имеет адреса. Литература же, особенно с посвящением —  знак внимания именно к данному конкретному человеку, а еще — уникальнейшая вещь, которая в принципе оценена быть не может. Остается выбрать жанр. Стихи, рассказы, новеллы равно занимательны и поучительны — но, если бы я и умел их производить по желанию, так ли уж они были бы хороши, чтобы осмеливаться их дарить? Да и все вышеперечисленное в хозяйстве бесполезно... а дарят обычно какую-то мелочь, могущую пригодиться по дому. Например, сказку для рассказывания ребенку... или его родителям в подходящем настроении. Так что хватит предисловий. Вы уже, кажется, в достаточной степени познакомились с моим  стилем, чтобы решить, стоит ли читать дальше.
История первая.
Эта история  произошла на одном из бесчисленных островов Хрустального моря во времена войны Империи В.В. Рула, пиратской державы Ургалии под водительством Боска Фрогмена и еще, кажется земель Ярла — против Леса, где в описываемые времена только начала появляться собственная армия. Да еще в союзе с Лесом состояли Вольные Земли, Вольный Город, материк индейцев (не очень обширный и немноголюдный) и, кажется, Полуостров ВПК. Империя тогда была на волне могущества, и все острова Хрустального моря держала под своим протекторатом. Она выслала сильный отряд с боевыми динозаврами добывать Вольного Города — на востоке. С северо-запада же к тысячемильному зеленому квадрату Леса как раз подходили войска Фрогмена — полторы сотни тысяч чудовищ. Магический поединок Лес Фрогмену проиграл, и как-то ослабить натиск этой армии не сумел. Поэтому однажды на сентябрьском рассвете на гористой западной окраине Леса в ущелье Ирбиссангин ополчение Леса со всеми наемниками встало против лавины Фрогмена и людей Ярла. Говорят, тридцать тысяч привел Лес, и чуть ли не двадцать из них там оставил. Но и армия Фрогмена и отряд Ярла наутро следующего дня просто исчезли. Тогда-то и поползли слухи о страшной лесной магии, о неведомых чудищах из зеленых чащоб, о зверях, обретших разум посредством колдовства, воровства, удальства, щегольства, и прочее в том же духе. Тут же вспомнили, что Болотный Король, языком своих грязных владений вторгающийся в зеленые земли с востока, уже добрых лет двести ничего с Лесом поделать не может. Тут же заговорили об ужасных колдунах... но недолго языки развевались на ветру. Утихло все. Черный Король попытался было навешать Фрогмену на стенах какого-то городишки, да сам едва ноги унес. Ярл в очередной раз влюбился и от войн отвлекся. Император В.В.Рул убрал войска от Вольного Города — наскучила война. Большие рубки приутихли. По домам, на самый северо-западный островок в Хрустальном море вернулся из походов отряд лорда Кадала. Сам лорд родового острова не покидал. Земли и пропитания на Архипелаге было куда менее, чем людей, поэтому набеги на соседей были среди пиратов и безземельных островитян обычным способом поправить свои дела. Лорды же островов по мере сил своих отражали эти набеги, но сами друг на дружку кидались крайне редко. Во-первых, на своем острове они не смогли бы прокормить армию, достаточную для набега и охраны одновременно, во-вторых все лорды тамошних мест прекрасно владели искусством тайной партизанской войны против проникшего на остров врага, в-третьих, выжить на островах могли только крепкие хозяева, а такие не получаются из рабов. Поэтому большинство жителей островов было свободно, имело дома много оружия, часто и привычно им пользовалось. И не особо жаловало соседей — островитяне слишком привыкли к изоляции и дичились чужаков до того, что и воды захватчикам без боя никто бы не дал. Заставить этих бирюков себя уважать глупый или слабый лорд не смог бы. Так вот исторически и сложилось, что у власти на Островах оказывался все больше хороший правитель и хороший боец, которого еще и поддерживает собственное население. Победив такого в открытом бою, затем следовало побеждать весь остров (большинство островов, как на заказ, состояло из мешанины лесов и скал) в партизанской войне всех против всех. Император смог вынудить лордов к союзу, только когда пригрозил оказать кому-то одному из них больше поддержки, чем прочим. Да и то, союз не простирался дальше совместного участия в походе на северо-восток, под Вольный Город. Хотя достодолжные официальные бумаги и существовали на каждом острове. У лорда Кадала они также были.
Но для нашей истории гораздо интереснее его дочь.
Девушку звали Висенна, было ей уже лет двадцать, но замуж ее еще не пристроили. Мать ее происходила из какой-то рыбацкой семьи, Кадал с ней встретился, ночуя на берегу во время очередной погони за грабителями. Влюбился лорд моментально и с потрохами, так что все сочли его околдованным. Жениться ему не помешали, но все ждали, когда же его супруга начнет рваться к власти... а дождались только, что она умерла при родах, оставив девочку. И еще передала мужу напоследок перстень, в котором начальник разведки лорда мигом опознал родовое кольцо Морских Ведьм — единственной на острове семьи, владеющей магией.
Поживи лорд в законном браке подольше, имел бы он время охладить пыл сердечный, а так любил он дочь тем крепче, чем ярче проявлялась в ней мать. Тещу с тестем так и не нашли ни тогда, ни потом. Не хотели маги служить лорду, и правы были. Так что воспитывать девочку пришлось Кадалу, а делать этого он не умел. Единственное, что он правильно сообразил — что без подруг дочь одичает, вот и начал приглашать в гости всех соседей с детьми ее возраста. Но среди соседей друзей Висенна не нашла. Так что лорд был неимоверно рад, когда за ужином стал замечать дочкину ровесницу. Выглядела та, вопреки опасениям, довольно прилично, а когда лорд поинтересовался, кто такова, то дочь, нимало не смутившись, ответила: ”Ведьма. Впрочем, называйте, как хотите, но обижать не смейте.” “А имя у нее есть?” —  мягко спросил лорд. “Янни” —  “Не из рода Морских Ведьм?” — “Если и да, то какая разница? Если же нет, все равно пытать не отдам!”  — отрезала дочь. “Я тебя когда-нибудь обижал?” — Кадал удивился. — “Я-то думал, ты меня не боишься.” —  “Я и не боюсь. Но ты же сам учил меня править. И держаться за своих людей зубами.” Лорд улыбнулся. “Если вы перевернете вверх дном весь замок... ” — “Ты будешь только рад. Вижу по глазам.” 
На следующий день лорд отдал дочери родовое кольцо ведьм, а еще через пару лет одна из комнат дочери в верхних этажах надморской башни постепенно превратилась в приличную лабораторию. Никто на острове не разбирался в магии и не мог оценить качества собранных там книг и приборов, но на всех, от слуг до самого Кадала, произвела впечатление опрятность, в которой Янни содержала комнату. Когда же девушки добрались до раздела дальновидения, Висенна со своей подругой прочно заняли секретарские места на тех советах лорда, которые проходили в замке. Тогда же началось повальное пришествие женихов. Тут уж девицы показали свой нрав вовсю, и немало сгорело сердец. Вдруг захотели они уроков фехтования и верховой езды, и не было им недостатка в юных объясняльщиках. Вдруг возжелали они выходить в море на руле галеры береговой стражи — и там не воспрепятствовали им. Кто-то боялся их, кто-то влюблялся... кто-то даже нарвался на взаимность. Года два терпел отец лютни и дуэли под балконом, потом спросил: неужели до сих пор ...никто? “А и сам ведь!” — сказала Висенна. “Не уходи, пожалуйста, от ответа. К тебе уже два правителя посватались.” — тут лицо Висенны враз посерьезнело. “На советах я не чужая, и вот что скажу: видела много хороших бойцов и хороших лордов. Видела много приятных юношей... но хорошего человека не нашла. А отдашь за нежеланного, обижусь и уважать перестану.” — “Это-то я всегда знал, иначе давно бы увезли тебя.” — “Ну и спасибо. Тебе они сильно мешают?” — “Как будто я в замке больше двух раз в месяц ночую.” Рассмеялась Висенна. “Скажу, чтобы в эти дни не беспокоили, а то на дуэль с тобой напорются” — страшным рубакой был лорд Кадал и хорошо понимал войну. Считалось на ближних островах, что с Кадалом один на один рубиться — все равно, что плевать против ветра — и морда мокрая, и штаны не целы. Скудна была жизнь лорда, взрослой дочери он все меньше становился нужен... скоро и мешать начнет. Только любимое дело и имел: править. Любил власть, а не почести, любил ковыряться в бумагах и людей переигрывать — равно азартно и на шайку набежавшую засады ставил, и на базаре торговался за  кусок осьминожины. Вот и ушел он в очередную инспекцию по горам и долинам своего острова. Через два дня после того настало для Висенны совершеннолетие, и, даже для нее самой неожиданно, проревели глашатаи с Морского Балкона, что на случай смерти лорда объявляется она первейшей, законнейшей наследницей, ибо обладает всеми необходимыми качествами. Стали величать ее леди и на улицах чуть кланяться — горды были островитяне, что не так, рубануть стражника не постеснялись бы, не особо перед властью трепетали. И то сказать, и островов много, и материк велик. Есть куда бежать! Добрые моряки всем нужны... а плохие недолго жили в Архипелаге. Только Висенна ходила без стражи. Полагалась она и на магию, и на те самые уроки фехтования, к которым, незаметно для своих учителей, относилась серьезнее, чем они сами — они-то на ее красоту таращились, мало кто знал, что рассвет она встречает со своим клинком на широкой террасе. Но больше полагалась Висенна на то, что уважали отца ее — ее саму пока было не за что.
Много нахлынуло женихов, когда в приданное остров замаячил. Первый год не знали, куда и деваться. Турниры. Дуэли. Убийства в трактирах. Яды. Песни под балконом. Записки. Попытки подкупа так обогатили замковых слуг, что они установили очередность приема просителей аудиенции у наследницы. А подарки! Магические и выдаваемые за них книги, платья, ткани, ожерелья, ручные соколы, красивые безделушки. Колец море — по местным законам подарить кольцо считалось предложением, а в ответ получить — тут уж готовься к свадьбе. Один только парень, показалось, имеет шансы — он как-то узнал о фехтовальном заскоке, да и преподнес легчайший белый клинок нездешней ковки, явно заколдованный. Клинок был неплохо сбалансирован и плотно сидел в руке — Висенна ни разу не уронила его и не порезалась. Единственный из всех, не подарил парень при первой встрече кольца — и потому Висенна послала за ним, но соперники уже успели счастливца отравить.
Лорд был в очередном отъезде, а как вернулся, увидал головы доброй половины женихов на столбах на площади казней. Увидал необычную тишину под знаменитым балконом и в трактирах. Сама Висенна ходила в патруль с береговой стражей досматривать приходящие суда — и немало сватов возвращались на соседний остров на какой-нибудь шлюпке или дощечке. Только через месяц гнев поутих, но женихов — как отрезало. Испугавшись девчонки, мстили ей презрением. Только и остались от суматошного времени белый клинок, раза в полтора легче привычного Висенне абордажного палаша с крючьями на гарде, да некоторые умения в рубке, верховой езде, да вдвоем с Янни при не слишком сильном шторме за одного рулевого девчонки сошли бы даже по меркам островов. Как-то не по-женски серьезно принялась Висенна за искусство фехтования, стала так рьяно во все ремесла благородного сословия совать нос, что даже островитяне ее пожалели: плохо без друга сердечного... хотя любовники у нее и бывали, но от отчаяния и случайные. Те, кто и поединок выдерживал, и при виде лаборатории не принимался с глупым видом ахать и умиляться. Но даже и такие чем-то не нравились, так что все чаще рассвет встречать Висенна выходила в одиночестве.
Висенна была человеком рассвета. Вся тогдашняя жизнь ее получала наивысшее выражение в момент восхода, когда серый воздух разом разделялся на синее море, синее небо и бесконечно-зеленую траву под резким черным гранитом замковых стен. К этому моменту она стремилась приурочить все то, от чего получала удовольствие, этого мига ждала после тяжелого дня — лавина рассвета смывала все.
Так что, когда войска лорда Кадала вернулись на родину после войны под Вольным Городом, Висенна и Янни первыми увидели их паруса с террасы. Было это на двадцатый рассвет от битвы в Ирбиссангине.
После загремели зимние шторма. Лорд старел медленно, но верно, и принялся всерьез передавать дочери власть. Все больше тонкостей и все больше тайных докладов, незаметная привычка не расставаться с охранным медальоном и прикидывать мысли собеседника. Последние испытания искусства лгать в лицо и выглядеть смелой в безнадежных ситуациях. Представления дружине, наместникам, морякам: “Этот человек будет править вами после меня. Я думаю, она сумеет.” И кивки головами людей, каждый из которых помнил головы женихов на площади. Все они полагали, что женщину от мужчины отделяет лишь излишняя мягкость, у Висенны же ее нет, а в уме наследницы больше никто не сомневался.
И все глубже становилось одиночество — вечный удел любящих власть. Только Янни за спиной — тенью. Так, что уже иногда все равно, с ней или одна.
Девушки вполне созрели для прихода героя.
Но пришел Лес. В первый день весны еще неспокойное море выметнуло к берегам шесть драккаров. Они ворвались прямиком в порт на западе острова, что был ближе всего к материку Леса, и там, прямо по штормовой волне, прошли к военным причалам. И посыпались с кораблей страшные лесные чудовища: волки в рост человека, трехметровые в холке медведи... как их позвоночник выдерживал только! Обученные звери рубились немногим лучше людей, но оружие их весило столько, что разом ломало или откидывало клинки всякого, кто пытался противостоять напору черной волны. С огромными бревнами подошли к воротам, а, когда попытались со стен стрелять, с кошачьим визгом выпали из облаков крылатые демоны, а из их утроб посыпались на головы страже ежи взрослому по колено. Пожалуй, отражать нашествие более непривычных и противных взгляду монстров было бы легче, чем защищаться от тех, о ком в детстве слагают такие теплые добрые сказки... Видимо, и сказки взрослеют? Так взяли Хемгаут, и замок его, и сожгли, а люди Кадала отчаянным усилием отрезали пришлую нечисть от кораблей и уничтожили драккары. После чего сам лорд вскинулся в седло... а к императору полетели соколы с письмами: Лес пришел! Мы к ним, а они к нам. Мы выручали вас, а кто теперь нас спасет? Какая дипломатия возможна со зверьем? Шлите войска — не то нас смоет, сожрет черная меховая лавина.
Спокойно, отвечала империя. Уже в пути. Кончатся шторма, ждите. Хуже всего было то, что сильный маг пришел на остров: не могли больше девчонки увидеть, куда противник прячется или направляется, словно дымом занавешивало все их особые зеркала, а попытка подслушать мысли кончилась мысленным поединком, из которого девчонки хоть и вылезли своим разумом, но потом неделю отлеживались. Даже какой-то жених затесался, и того не прогнали — так закручинились.
И гонял лорд Кадал врагов по острову, как перед тем всю жизнь всяких налетчиков. И таял отряд Леса, и поджигал захваченые хутора, и вытаптывал озимые, а звери съедали скот... Вот только жителей почему-то не убивали, женщин не насиловали ни немногие люди, ни звери... а то кто опасался, а кто и дожидался. Только один хутор не сожгли: там отчаянный пацан, еще не вступивший даже в семейный экипаж, принял вызов предводителя Леса и был мгновенно убит в поединке — но хутор пощадили за смелость.  После этого вызов предводителя стали принимать в каждом хуторе, и много кто так спас дома и добро. Но и живым из таких поединков не выходил никто. И так все это напоминало обхождение самого Кадала с пленными разбойниками, что невольно завспоминали островитяне в одном ряду и вожака дикой стаи, и собственного лорда.
Но наконец совершил Кадал главную свою ловушку, и попал в нее отряд Леса в начале лета. И лег почти что весь, а остатки бежали через весь остров, разбрасывая огонь, в каком-то форту захватили галеру и удрали. И к середине июля Кадал засел в замке, чуя нарастающее приближение старости. Тогда же явился и имперский отряд во главе с умным и решительным офицером... в которого девушки едва не влюбились сразу вдвоем... но быстро обнаружили под внешним столичным лоском жестокость и равнодушие ко всему, кроме власти. Да еще офицер к женщинам у трона относился в лучшем случае снисходительно, и это задевало тем сильнее, чем дольше он тут сидел. Да и высокомерные имперцы всех рангов все чаще лаялись с островитянами, которые не привыкли подчиняться, не показав и своей воли. А уж такое понятие, как чистота крови... Да на нашем острове леди — внучка рыбака! Что кровь, была бы голова.
Обстановка нагревалась. Разрядки ради предложил старый лорд охоту столичному гостю, и вот на сентябрьском рассвете выехали двое правителей с подобающим случаю небольшим эскортом — так человек тридцать. И прямо с замковой террасы увидала Висенна, как на изумрудном поле перед воротами яркая охота толпится и перекликается... и как прямо из кустарника валят на дорогу волки Леса! Почти сотня. Два медведя. Грифон — из какой-то книги вычитала Янни название крылатой твари. Ежей видно не было. Не знали девушки, что ушли все ежи с острова, отвозить отчет в Исток Ветров, в уютный Каминный Зал Магистерии, где и Великого Мага задешево встретить.
Как из лесу выехали двое людей, леди уже не смотрела. Крикнула личную стражу, коней, оружие... Два десятка караульных кинулись следом. Не успели. Заискрился круговорот сечи, ложились волки, падали с лошадей охотники. Вьюном вертелся приглашенный офицер, и как затравленный кабан, с лязгом опускал Кадал свой тяжелый кавалерийский меч. Чуть-чуть не доскакали амазонки, как свалили под лордом коня, и схватился с ним один из людей Леса. К тому времени полегли уже все волки, одного из двух медведей подняла на копья набежавшая стража. Грифона вязали в сеть, да и второго медведя туда же паковать стали. Попытались прикончить противника лорда, но Кадал не захотел: честь! “Глупое геройство, милорд” — сказал офицер, а Кадал повернулся к дочери и сказал: “Извини” — а враг его ждал конца переглядки. Понимающе так. Тут Висенна сообразила, что задумал старик, но не успела и двинуться, повернулся лорд к сопернику и кивнул: начали! Со свистом пошел вниз его клинок, и посох единственного уцелевшего мага Леса фырча распорол воздух, быстро и безжалостно коснулся виска, и лорд отлетел под ноги своим людям.
“Вам надо сохранять лицо” — прошептала Янни — “А я его любила. Мне бы такого отца.” — и заревела в голос.
“Руби!” — вскинулся имперец. “Стоять!”  — Висенна прикусила язык. — “Связать! Веревки с магией — вот эти.” — уже ровным голосом она приказала ближайшему из своих людей. “Гостя в его комнаты. Охранять. Только поссориться с В.В.Рулом нам не хватало.” — “Я не привык, чтобы женщина охраняла мужчину.” — “Это моих солдат вы женщинами... граф? Вы ведь граф?”. Охрана понуро повиновалась. Маг, боец, положивший кого? — Кадала! —  деревяшкой против отточенной стали! Уйдет, и хорошо, если без крови. Но нет, с нашей госпожой не поспоришь, а смерть командира в бою — дело привычное. В конце концов, девчонка ездила с отцом по острову, знает, почем наш хлеб. Ладно! Мы подчинимся ей. Пока яснее не будет.
Наутро следующего дня разнеслась по острову весть: убит в поединке лорд Кадал — и мало кто с первого раза поверил. Зато потом вскинулись крикуны. Вешать проклятого мага! Колесо! С обрыва в Акулью Плошку, связанного, чтобы не колдовал. Хорошо, что госпожа — ведьма, как удачно. А то и ей бы не миновать, да-а...  Проклятый Лес!
Мага привели в допросную залу. Висенна и Янни предварительно обвешали ее амулетами, обложили всеми своими заклятьями. Палач, семь арбалетчиков. Круг света, спрашивающие в темноте. Принесли белый с синим грязный плащ мага, положили отдельно. Проверили. Магии в плаще нет. Можно начинать.
Отношение к графу резко изменилось. Были вы любезный кавалер... а ныне мой государственный долг, а вы — слуга императора. Вот и не позвали. Сам явится, придется пустить, а на свою голову незачем. Хотя и к лучшему его несдержанность, молчаливый хитрец, верно, опаснее.
Привели мага, втолкнули в круг. Без подсказки вышел на середину. Как знакомым, кивнул арбалетчикам: знаю, мол. Шаг влево, шаг вправо, попытка колдовать и все такое прочее... Повернулся к стульям с девушками: приятно пытать? Повернул голову к писцу с пергаментом: я готов, а ты за мной успеешь?
И хоть бы слово сказал при этом всем.
— Кто ты такой?
— Таккат из Истока Ветров. Маг Леса, моя стихия —  Жизнь. Я был командиром первого флота.
— По рождению кто?
— Я никогда не помнил. В Лесу не имеет значения. О родителях ничего не знаю. Вырос при школе Следопытов.
— Сколько всего флотов?
— Двенадцать по шесть кораблей. На каждый из двенадцати самых крупных островов Архипелага.
Он не врал, или защитная магия ничего не стоила.
— Почему ты не пытаешься врать?
— Таков мой приказ.
— Что?!
— Приказ, цитирую: нанести по возможности больший ущерб острову, но никогда не трогать жителей. Грабить их, но не  наносить им смертельного оскорбления. Добиться присылки на остров отряда империи. Это хорошо, что вашего кавалера здесь нет, он мне не понравился.
— Думаешь вывести меня из равновесия и ищешь легкой смерти? 
— Легкой — не ищу. Любой. Все двенадцать флотов набраны из смертников. Мы умираем вот уже год.
— Неизлечимая болезнь?
— Мы все пронесли через Ирбиссангин тело, и сожгли там душу. А свой сон я потерял еще в болотах Владыки Грязи. Как тот парень, про которого еще легенда сложена. Можно мне договорить мой приказ?
— Попробуй. — в чем причина его настойчивости?
— Благодарю. Приказ, цитирую: оставшимся в живых рассказать о Лесе как можно больше.
Вот в чем! “Удар менестреля.” Боятся тех, кого не знают. Ненавидят непривычное. Когда на островах перестанут ненавидеть Лес, у него вполне хватит сил на завоевание. И в этом случае оно будет воспринято уже не как конец света в ордах тьмы, а как обыденная смена правителя. И механизм и силы последнего отчаяния останутся ненужными, пафос противостояния людей и зверей сотрется и не подымет никого на бунт.
— Жаль, что у Вас императорский посол.
— Тебя сейчас не спрашивают. Уберите. Кто заговорит с ним или ответит хоть на один его вопрос, будет убит. Эй, маг! Раскроешь пасть — будешь убит немедленно. Неправильно понятое движение руками — то же самое.
Висенна узнала достаточно. Рассказывать он хочет. Как ловко все перевернуто! Вместо отчаянной хватки за жизнь и желания сохранить тайну — глашатай, мученик, живая легенда. Проповедник. С ним нельзя говорить. Лучше всего просто убить теперь же.  Но! Посол императора! Как точно выдержано время! Отряд пошел на смерть, чтобы выманить человека императора на остров. Последние уцелевшие долго скрывались, пока не уверились. И вот, на глазах у ставленника... Император захочет знаний. Не позволит убить пленника. И тот будет говорить. А что он скажет, уже давно придумано. Год прошел с Ирбиссангина, было время. Мы — такие же, как вы. Давайте торговать. Потом — дружить. Потом... Да вы уже узнали нас и видите сами — чего нас бояться. Так же поступил император, а потом... Архипелаг в жерновах между Лесом и Империей.
Вечером Висенна советовалась с Янни. Как теперь выбирать, с кем быть? Отдать пленника императору? Казнить так и так не дадут, слишком ценен. Тайно казнить? Обида и месть императора. Это не женишок с соседнего острова. Замуж за кого-нибудь наскоро? А дальше что? Еще этот граф обидится, ведь сам куры строит. За кого попало не выскочишь, вместо глупого мужа самой придется думать — да над тем же самым. Но в любом случае всех мужчин сжигает любопытство, и они позволят развязать язык проповеднику, надеясь выпытать военные тайны. Вот на полке самая магическая книга: “Власть колец.” Там подробно расписано, чем окончил глупый король, пощадив пленного мага и позволив ему открывать рот. Но на островах магия не в почете, и такой довод не будет принят. К тому же мужчины уверены, что уж они-то окажутся умнее — и в который раз опростоволосятся. Получается, с Лесом, или с Империей? Про Империю мы знаем — люди как люди, только гонористые, но наши острова и не таких отесывали. А Лес? Как ни выбирай, все равно придется его спрашивать.
И Висенна решительно вытащила пробку из слуховой трубы, что вела в камеру мага.
Маг молчал, но на серебрянном зеркале-экране вдруг возникли буквы:
“Ты думаешь?”
Янни взвизгнула от неожиданности.
“Я не знаю, кого выбрать.”
“Тебя пытали сегодня?”
“Нет. Меня считают медведем и посадили в зверинец. Правда, стерегут, но думают, я твой ручной зверь и без приказа не могу. Мне уйти? Могу пошуметь, если надо.”
“А Хиарвенд?”
“Он крыло сломал.”
“Жалко. Самый сильный наш маг. Здешние ведьмы почти равны мне по силам. А я слишком устал месяц прикидываться деревьями. Без него уже ничего не смогу.”
“Так с кем мы будем договариваться, с островом, или с императором?”
“Лучше с островом. Сам понимаешь.”
“Так зачем ты, идиот, ее отца положил? Раньше приказа смерти искал? Как  теперь на трупе договоришься? Слышал, что кричат в городе?”
“Он устал жить. В глазах стояло. Видно, свою женщину давно потерял. Дочь верхом и с клинком не легче отцовского... какая мать спокойно посмотрит?”
“Тогда, Такк, вот что я тебе скажу: не вера делает нас, а мы делаем веру. Если не выберешь страну, выбирай людей. Тебе ведь явно девчонки симпатичнее. С ними и договаривайся.”
“С чего ты взял?”
“У тебя мысли сделались, как тем вечером — помнишь? Когда ты спрашивал у меня, что тебе мешает ей признаться.”
“Услышал бы вас кто! В камере смертников о половине  судьбы спорить.”
“Ты как? ”
“Крыло. А так ничего. Здесь народ ничего, не злой. И вышколены хорошо. Жаль, что старый лорд не захотел дальше.”
“Я уже не могу. Спать хочу. Если завтра переживем, в обычное время.”
— Они могли говорить это для нас... — пробормотала Янни. — Они могли знать, что мы их слышим. Госпожа, мне страшно! Они не колдовали, они просто читали мысли друг друга. До сих пор я только про такое слышала. Мы же это зеркало на мысли и заколдовывали... но у нас никогда такая ровная речь не получалась.
— Отец и правда хотел умереть, как ты думаешь?
— Он мне говорил.
— Когда?!
— Когда... я... ему...  призналась. А вам он просил не говорить. И он не мог.
— Да. Сочли бы трусостью, если бы сам. Слушай, я тоже спать хочу. Уходи. Передай этим балбесам в страже, что звери тоже магические, пусть изменят охрану. Только аккуратно, а то те сообразят, что их подслушали.
Но Висенна просто проплакала всю ночь.
Наутро пришел граф Дальгрен. Свое звучное имя он произносил, приятно вычеканивая последний слог. Он вежливо извинился, и поинтересовался, будет ли допрошен пленник. “Император заинтересован.” — “Конечно. Мой секретарь передаст вам протоколы допроса.” —  “Как,  уже? Вы распорядительны.” —  “А вы решительны.” — “Да, и вот вам доказательство.” 
Кольцо!
Предложение.
“Я обдумаю ваш подарок. До скорого свидания. Я собираюсь на верховую прогулку — вдруг в этих лесах еще кто-то остался?” — “Вы храбры. Вы докажете это вторым кольцом?” — “Я подумаю, граф. Я вернусь через неделю. Испортите мне пленников, пеняйте на себя.” — “Зачем они вам?” — “Я же ведьма, граф. И люблю игрушки!” — “Ах, вам уже передали? Умоляю не обижаться.” — “Извините, я тороплюсь.”
Почему это граф засуетился с предложением? Гм...
Висенна вернулась в замок тайком на час раньше времени вчерашнего разговора пленников. Приготовила зеркало, секретаря, послала двух шпионов под покои графа и в зверинец. Янни сама принесла еду. Хоть всю ночь просидим, если потребуется.
“Подъем! Начинается новый счастливый день! Все, кто видел дурные сны или храпел, должны немедленно доложить начальнику квартала для получения справедливого наказания!”
“С твоими шутками...”
“Вечер, друзья!”
“Кому вечер, а кому и дыба. Имперский гость глуп. ”
“А ты ждал, что он сразу поверит?”
“Давай уйдем, Таккат. Девчонки уехали. Пока вернутся, нас тут не будет — какой-нибудь там несчастный случай, и мы в зоопарке императора, а ты в его казематах. Давай прикинемся больными, созовем стражу, отберем оружие и будем прорубаться наверх. Если угадаем время, умрем как раз на рассвете. Я знаю, что рассвет ты любишь. Магию мы почти уже набрали. Крыло заживет дня через два.”
“Но на рассвете, мне кажется, жить приятнее.”
“И я считаю, что мы еще не все сказали. А что легко будет, нам никто не обещал.”
“До их приезда потерпим. Потом говорим все, и как можно больше. Еще вот что: если я раньше вас, как-нибудь передайте мое кольцо той, что повыше. Мне кажется, на ней будет смотреться. ”
Еще одно кольцо! Они с ума посходили!
“Ты больше не хочешь умирать, а?”
“Я не хочу об этом говорить”
“Я обиделся и иду спать”
“Я не обиделся, но все равно сплю. Хррр.”
Зеркало потухло. Так значит, имперец зашевелилися из ревности. Верно говорят: дурак дурака...
— Сегодняшние протоколы допроса!
— Вы же официально уехали.
— Плевать!
Через некоторое время секретарь вернулся.
— Граф отвечал, что никакого допроса не производил.
Будь Висенна менее уставшей, она бы решила разумнее. Но тут просто обиделась. Не державно, конечно, вершить по чувствам, а зато грызть не будет. Что она сама графа обманула, ей и в голову не пришло.
—  Дежурного начальника стражи ко мне! — и, когда тот явился, — Мага из казематов сюда. Немедленно.
Привели в комнату, два арбалетчика, болтами почти в висок, но так, чтоб не мог сбить прицел резким движением головы.
— Если ты дашь слово здесь не появляться, и мы отпустим тебя, ты его сдержишь?
— Я любое свое слово сдержу. Но это давать не хочу. Мне нравится у вас. Почти как в Лесу.
Янни кивнула: правда.
— Ты знаешь, что с тобой сделает император?
— Я не говорю: император, или: остров. Я говорю: власть. Знаю.
— А если мы возьмем с тебя слово не колдовать в стенах замка... в обмен на это мы разрешим тебе говорить?
— Говорить с кем?
— С любым.
— И с вами?
— Только если я захочу.
— Всякое действие, совершенное с кем бы то ни было без согласия последнего, считается насилием и карается обрывом. Но на вас этот закон бы не подействовал.
— Я не подданная Леса?
— У вас клинок на боку. А носящий оружие вне данного закона.
— Что такое обрыв?
— Две шеренги с копьями, палач и казнимый с равным оружием, за спиной последнего — пропасть.
— А если победит?
— Будет палачом. Или родственники обиженного вызовут на поединок. Выжившего в обрыве можно.
— Янни?
— Все — правда.
— Секретарь, записывайте подробно.
— Уже.
— Так ты дашь слово?
— Я не стану применять свою магию в пределах данного острова без разрешения лично госпожи ...?
— Висенны.
— Висенны, данного ею в присутствии более чем трех свидетелей, полностью понимающих свои действия. И в том даю свое слово я, Таккат, маг Жизни.
— В комнату на самом верху. Пожелания?
— Вымыться. Полгода по лесам, без горячей воды противно.
— А у вас разве моются?...
— Все расскажу, все. В свое время?
И настало это время.  Маг поселился в комнате, из которой был лишь один выход — через крышу. И этот выход приказали взять только под наблюдение. Если хочет, пусть бежит. По крайней мере, не убьет часового по дороге. Маг почти не выходил из своей комнаты. Плащ ему отдали, посох, конечно же, нет. Так что танцевал он на рассвете с пустыми руками. Разминался.
По вечерам его приводили в лабораторию, усаживали так, чтобы не мог выпрыгнуть из глубокого кресла, и расспрашивали. Сперва часто проверяли правдивость, потом надоело. За магом неотступно двигались трое арбалетчиков, начальник охраны недовольно хмыкал, все ожидая подвоха... но потом и его стали приглашать послушать, что говорит гость. А тот ровным почти бесцветным голосом излагал, как поставлена в крепостях типа Истока Ветров охранная служба, почему в Лесу говорят только “власть”, чем Великий Маг отличен от прочих, какие лакомства подают на весенних праздниках, как препочитают рубиться Ур-Син, по-вашему это медведи... Медведя и грифона, свежевымытых и расчесанных, перевели в просторный зимний фехтовальный зал и там держали. Иногда говорили и с ними. Оружия и вообще каких-либо предметов магу в руки не давали. Секретари ежедневно перебеливали по полтора свитка его россказней. Маг ни разу не взглянул в глаза Висенне, ни разу не назвал ее иначе, чем “госпожа”... и, похоже, стал как-то слишком уж безразличен, чтобы в такое поверить. Вечерние переговоры пленников также сошли на нет, да и подслушивать стало неинтересно: маг и его звери говорили то, что думали. На любой прямой вопрос следовал столь же прямой ответ, редко учтивый, но никогда злой или раздраженный. Просто прямой.
А граф Дальгрен взбесился. Когда пажи передавали ему, что Висенна, Янни и пленный маг  в магической лаборатории, или что леди острова слушает записанные рассказы, граф темнел лицом, и вновь посылал с вопросом: когда же ответ на его кольцо? Хоть какой-нибудь?
И, наконец, прилетел почтовый сокол с распоряжением императора относительно пленных. Передать мне! Немедленно. Корабль уже в пути. Успеть до зимних штормов.
И тут уже из обиды поступил граф. Он хотел быть героем в глазах этой девчонки, по недоразумению оказавшейся у власти. Страсть слепила ему глаза, и о письме из ревности он не сообщил ничего. Его злоба однажды стала столь велика, что Янни впервые посмотрела на мага с чуть большим интересом, чем всегда. Ведьму этикет не сдерживал, она отозвала мага от столов, где Висенна застыла в трансе, проверяя новое заклинание, и спросила: “Как ты к ней относишься?” Маг покосился на арбалетчиков и ничего не сказал. “Говори, дурак!” — “Извини за Кадала, если можешь.” — “О ней говори.” — “Не хочу.” — словно забрало у мага было прямо под веками. Только что мечтательно улыбался, и р-раз! Лицо — маска, глаза — бойницы. И огонь. Темное пламя глубоко на дне, и моргает с лязгом. “С-скотина.” “Я уже и не хочу лгать. Отвык.” “Что за правда, что ты сказать не хочешь?” “Препочитаю, чтоб отгадали.”
Из транса Висенну вывел звук пощещины. Янни шипела и ходила вокруг пленника кругами. Арбалетчики улыбались. Улыбался и пленник. Грустно так.
Вот тут и вбежал гонец: корабли пиратов, штук десять, собираются в море у Кривых Скал. Ждут прилива. Человек шестьсот. Можно собрать отряд на берегу, но сомнут все равно, более сотни под рукой нет. Так или иначе пройдут на остров. Опять гонять их по всем закоулкам. А имперцы? Их же пять сотен? Так их граф два часа назад уехал, а кроме него, никого не послушают.
Висенна выругалась. Ясно, что положат пиратов всех. Но пока это случится, граф наверняка прикогтит пленников. Ее-то в замке не будет, она будет вынуждена ловить банду по всему острову. Недели две. При удаче.
Маг посмотрел сперва на нее, потом на Янни. Как тогда, в первый раз в подвале беззвучно произнес: ты этого хочешь? — и Янни кивнула: это правда!
— Извините, госпожа. Хотите поразвлечься? Да нет, никакой магии. Дайте мне одну лодочку... нет, не галеру. И пошлите со мной столько своих людей, сколько сочтете нужным. Или просто возьмите слово, что вернусь. Мои друзья и тут посидят. Ими я не хочу рисковать.
Висенна пожала плечами: мы ничего не теряем.  А тебя потеряем, так и хрен с тобой. И поэтому с легкостью выполнила еще одну просьбу мага, и он уплыл к Кривым Скалам, с десятком добровольцев.
А когда его скорлупка повернула обратно к острову, пиратские корабли вдруг опустили весла на воду и рванулись наутек, за горизонт, с такой скоростью, с какой и от имперцев не бегали.
— Что ты им сказал? — спросила Висенна. Маг ехидно пожал плечами:
— Я только назвал свое имя и передал вами сказанное перед отплытием. И они ушли.
— Капитан?
— Это правда. Он ничего не говорил, кроме этого, и ничего не пытался передать. Всю дорогу смотрел под ноги, никаких знаков не делал.
— Янни?
— Магии не было.
Вечером Янни попросила у госпожи зеркало подслушивания. Часа на два. Госпожа фыркнула: все-таки ты в него влюбилась? Я — нет. А вам неинтересно? А я с графом на охоту еду. На весь вечер. Скажу ему, что завтра торжественно дам ответ на кольцо. Пусть утихнет на пару часов.
Янни позвала с собой к зеркалу и секретаря. И не ошиблась.
Судя по нитевидным буквам, разговор начал грифон:
“Ты зачем это сделал?”
Вмешался медведь: буквы рубленные, из толстых палок. Так и слышишь низкий рокот.
“Извини, перебью.”
“Спасибо.”
“Нет, я и об этом спрошу. Но потом. Что ты пиратам сказал?”
“Только представился.”
“Как?”
“Полным именем. И сказал, что я представляю власти данного острова в этих переговорах. И хочу, чтобы они ушли.”
“После такого и я бы ушел.”
“Они и ушли.”
“Ты опять не хочешь говорить.”
“Да.”
“Тогда расскажи про Ирбиссангин. Тебя отвлечет, нас развлечет. Мы-то там не были.”
“С чего бы это?”
“Раз мы никак не умрем, то давай жить?”
“А ты после этого рассказа сможешь?”
“А ты не уходи от ответа. Расскажи, а там и посмотрим. ”
“Что рассказывать? Тысяч двадцать пришли с нами на поле, две полные племенные стаи. Да уже было там с десяток тысяч ежей Токиссы, да коты, да ирбисы, по ним же край и прозван. Да резерва пятьсот Ур-Син. Вот только в тот предрасветный час никто из новых от усталости уже не стоял на ногах, так и сунулся строй носами в землю, и если и было тогда что богатырского, так это храп. Двое суток лезли по горам без передышек и почти без привалов. Успеть успели, но в последний момент: Фрогмен и Ярл уже выстраивали своих людей, и скоро их стена копий готова была пойти. И никак не смогли мы своих поднять. Наркотики все использовали по пути — торопились.  Тогда на совете и приняли решение на Тогарму. И объявили над полем, что всякий, слышащий эти слова... От заката до рассвета... Может плевать... На законы Леса... И медленно, через себя, поднялся строй. Все захотели до заката дожить... да и после — все-таки накопились обиды, мстить не только врагам хотелось. И уже вручную, без всяких законов. А потом рухнул на плечо дозорный: противник на расчетном рубеже. И хрипло провыли горловые: разгон... брать-брааать... и, сперва шагом, потом трусцой, потом рысью, двинулась нижняя лава навстречу спускающейся с холма стене щитов и копий, а по нижней лаве, по спинам, разгонялась верхняя неровная тысяча самых легких, быстрых и ловких волков. И они перепрыгнули первые ряды — а вторые не успели в тесноте ни поднять копья, ни добыть мечей, и волки рухнули им на головы, и тут же ударили в спину первому железному ряду, к которому как раз нижняя лава подкатилась. Так сделалась брешь. В нее прошла тысяча наемной конницы, развернулась в тылах и взялась давить. Тогда только занялся рассвет у нас за спинами, и серый прежде туман заиграл красками. Ярл двинул своих, и поле покрылось живыми ромбами: тысяч пять щитоносцев, выстроенных штук по двести. Мы подняли резерв — это вот ваши и были. И перемололи где-то построения два, а то и три, когда мутанты Фрогмена побежали, наконец. А грифоны и стаи с конницей гнали их часа три. А Ур-Син доламывали людей Ярла. Те крепко стояли, но потом все-таки уползли на север. Кто-то пошел и за ними, мне рассказывали, но я помню только, как мы с резервом дошли до первого ромба. А потом ничего не помню. Не хочу. Я тогда убежать хотел, все равно куда. Но нельзя было. Ну и все.”
“Спасибо. Рассказ неплох.”
И более ничего в зеркале в тот вечер не появилось.
Перед рассветом Янни вышла на балкон и принялась ждать госпожу. Та вышла, вопреки ожиданию, не от графских покоев. И настроение у нее было странно безразличное. Что-то повисло в воздухе. Молча ожидали рассвета подруги, одна не хотела говорить, вторая опасалась сама не зная, чего.
А на рассвете горизонт разом покрылся мачтами, и множество парусов взошли с солнцем.
— Многовато для имперского конвоя... — пробормотала Висенна. — Тем  более для пиратов.  Я думаю, это Лес. Я зря позволила ему говорить со вчерашними. Он, видимо, как-то позвал на помощь.
Словно в ответ на ее предположение, с кораблей к небу рванулись темные точки и растворились в лучах подвешенного низко солнца. Заревели трубы дозорных и замок принялся готовиться к бою. На поляне перед лагерем строился имперский гарнизон.
— Пошли на стену — сказала Висенна. Вбежавшему стражнику: — Приведите мага на стену. Руки связать.
На стене они оказались одновременно. Маг изменился. Выпрямился, глаза заблестели. Тонкая улыбка играет. Дождался. Выиграл. Хоть бы один взгляд в сторону Висенны! Ладно же. Да и что мне в нем?
— Кто это?
— Сделайте зеркало, пожалуйста, я перечислю.
Хлоп! Прямо на полированном куске стены возникло изображение кораблей и их флагов, и маг начал перечисление:
— Корпус “Вирхамат”, группы “Дождь”, “Волна”, “Прилив”. По-нашему Вирхамат, Шасс, Плесс, Дасс. Корпус “Сагенай” — Удача. Группа “Тень”. Корпус “Токисса” — Исток Ветров. Группа “Тьма”. Несут знаки... Так, флаг переговоров. Сегодня, госпожа моя, войны не будет. Интересно, кого послали на западную окраину. Сейчас, наверное, прилетят послы.
Пять драккаров вспенили воду перед строем из восьми галер береговой охраны. Остановились. Один выдвинулся вперед, на носу его ветром рвануло сине-белый плащ, такой же, как и на пленном маге. Носитель плаща поклонился галере.
— Представляется — сказал маг. — Просит принять послов.
Тут человек Леса вскинул голову и увидел на стене знакомые цвета. Он обернулся к своим и что-то коротко прокричал. Какое-то имя. И все корабли хором заревели в ответ, но не грозно, а радостно. И без команды покатились назад все драккары, кроме посольского, и не оглядываясь, ушли к соседнему острову.
— Маг! — Висенна поглядела на него в упор. — Это ведь тебе они там так радуются? Кто ты такой?
— Я уже назвался.
— А полное имя ? — вмешалась Янни.
— Ты подслушала!
— Разумеется! А ты нас все-таки обманул.
“Дети” — подумал капитан стражи. — “Дети. Может, уже сейчас тараны этой нечисти колотят в ворота западных городков, может, черный поток льется на остров из тех кораблей, что пристали в невидимой отсюда части берега. А они играются в честь... как будто эта их любовь сейчас имеет значение.”
— Полное имя Таккат и есть.
— Переведи.
— Снежный Кот — неохотно сказал маг.
Стражники перехватили оружие. Капитан стражи выдернул кинжал и приставил его к шее мага: не двигайся!
Снежный Кот — по легенде, так стали звать человека, подготовившего армию Леса к Ирбиссангину. Понятно, почему ушли пираты. Они все новости слышат и все языки знают. “Я — Снежный Кот из Ирбиссангина. Я представляю власти данного острова. Я хочу, чтобы вы ушли.” Бегом! Подальше от проклятого острова. Здесь правит Лес, а человек, положивший своей армией в пять раз большую, тут на посылках. Без эскорта в лодочке плавает. Ужас прогнал пиратов, а Лес узнал об этом тотчас же. И выслал корабли за Снежным Котом. Скотина! Но какая хитрая... и хладнокровная — столько выжидать, и так спокойно воспользоваться моментом. И он ведь не врал! Или врал... теперь все равно.
— Это не мой отряд смертников. — произнес между тем маг. — Это уже регулярная армия. Я рассказывал. Если они здесь, значит Лес пришел и в империю. Значит, там, на востоке, уже выплескивает на побережье длинные тела кораблей, лавиной валится с них строй, уже подносят на удар осадные баллисты, что швыряются окованными бревнами, уже сыплются из облаков грифоны и зеленое пламя охватывает крыши воротных башен. Мы были слишком разношерстны, слишком слабо скреплены. Мы плохо умели делать что-то вместе. Эти — умеют. Там пять кораблей, но они — одно целое. Я знаю, я учился с ними более трех лет, а еще два ходил под вон тем зеленым флагом в форме березового листа. Следопытом. Проводником и разведчиком.
— А ведь ты любишь править, маг. — проговорила Висенна. — Ты, конечно, посоветуешь нам сдаться. Ведь для этого ты здесь нам расписывал все красивости вашей жизни и подготовку вашей армии?
— Я люблю не столько править, сколько строить. А еще я когда-то неплохо с эмалью возился, когда время было. Только это неважно. Вон как капитан на меня смотрит. Я советую просто принять послов. И еще — можно?
— Говори.
— Если решите драться с ними, возьмите мой плащ. По крайней мере, вас не пустят на мясо, когда увидят.
— Тебе-то что?
— Мне — ничего.
— Врешь!
— Янни, ты без медальона этого не видишь.
— Я и так знаю.
“!!!” — подумала стража — “Признавался бы, и с концами. Сняли бы голову, так хотя бы без этой всей дури. Вот уж где не ждали жениха откопать.”
— В комнату. Охраняйте как выкуп за остров. Если он не соврал, то для них он, вероятно, ценен. Зверей тоже стерегите получше. Плащ пусть себе оставит... кавалер!
Увели мага, прибыл граф. “Может быть, сегодня мы умрем, их уж слишком много. Тысяча извинений, но каков же ваш ответ на кольцо? Сегодня нападения не будет? Ах,   это   о-о-он сказал. Ну конечно, ну разумеется. Верьте ему больше. Я в войска. Лес — штука вероломная. Да, я буду ждать атаки.”
Висенна повернулась к капитану и попросила его — послов, сразу, как появятся, привести в зимний фехтовальный зал, где звери. И всех начальников острова там же собрать. И арбалетчиков побольше. И мага привести, и графа позвать.
Состоялся завтрак. И ударил надвратный колокол: посол Леса. Седой Саккара, Великий Маг. Просто так, без красивостей. Что ж, в фехтовальный зал.
Вошел, против ожидания, темноволосый человек средних лет, лицом и походкой — вылитый Кадал в зрелости. Куртка, свободные штаны по варварскому покрою, плащ на руке. Посох внесла стража.
Поклоны. Лес приветствует Остров. Остров приветствует Лес. Лес интересуется, на каких условиях Остров выдаст пленников. Договор о ненападении? Хм... Лес должен обдумать ваши предложения. А сколько у вас пленных? Только трое? Узнаю Такката, любитель крайностей. И что же? Нет, никакой Снежный Кот того не стоит. Что нам в его прозвании? Если мы станем драться, то не за имя, а потому, что он — из наших, вот и все. Ваша ведьма подтвердит, что это правда. Да вы и сами ведь... ведь видите, я хотел сказать.
Договор... Да, я полагаю, вы его уже составили? Формулировки? Устраивает. Эта — тоже. И эта. Может, тотчас и подпишем? А то нам еще на один остров надо, там еще кто-то из наших застрял.
“Так  быстро...” — удивилась Висенна.
— Я не хочу отсюда уходить — пожал плечами маг.
— И свободы не хочешь?
— Я тоже не уйду — пророкотал медведь.
— А я уйду — клекотнул грифон. — Мне пора.
Саккара, казалось, удивился. Или разыграл удивление.
— Им нельзя верить — нахмурился Дальгрен, граф Империи. — И потом, он же убил вашего отца!
Зря он это сказал. Не напомни он про Кадала, не поверила бы Висенна ни магу, ни себе самой. А тут разом всплыло в памяти, как спокойно — слишком спокойно — следил за ней маг, когда она проверяла полученные от него заклинания. Как задумчиво обводил комнату взглядом и улыбался, узнавая в книгах и приборах старых знакомых. Словно примерял на себя. С какой тоской смотрел на людей, когда видел их вдвоем... и как однажды донесли ей, что маг высунулся в окно и жадно всматривается в рассвет. И увидела Висенна в нем свое собственное отражение, такое же одинокое, и так же связанное долгом. И, если бы в тот момент протянул бы ей маг кольцо, то видимо, задохнулся бы в ее объятиях безо всяких церемоний.
Но связаны за спиной были его руки, но молчаливой угрозой стоял в зале Великий Маг Леса, посол, приведший к острову врагов. Но ревниво таращился граф Дальгрен... И упал в зал почтовый сокол, и сразу — к графу. Император прислал флот. Десять кораблей. Не сметь выдавать пленных! Пленные — мои, а Лес стоптать. И это письмо не показал Висенне граф. Только победоносно улыбнулся и гордо удалился к себе, а имел бы усы, так бы и подкручивал, до того был доволен. Пусть любит, кого хочет, но возьму  ее я. Сегодня ночью мы просто захватим замок... и завтра Лес увидит на стене головы своих раскрашенных придурков. В плащах — так гордо подумал граф, совершенно позабыв, что и договор подписан уже, и целых две ведьмы в зале могут читать мысли.
Но обе ведьмы даже и не заметили, как граф ушел. Янни переживала за подругу, а та — за себя. Минутное колебание под личиной державных раздумий.
— Хорошо. Печать.
Упала на договор печать.
— Развяжите их. Господин посол, приглашаю вас сегодня вечером на торжество (— этикет-с!) по случаю заключения договора. Глашатай! Объявить содержание договора на площади казней. — и вполголоса начальнику разведки, — Должно создаться мнение, что мы откупились от Леса именно пленными, и именно Снежным Котом. — громко:
— Таккат?
— Да?
— Вы не объяснили мне два последних заклинания. Вы не согласитесь это сделать перед отъездом?
“Почему ты ей ничего не скажешь?”
“Я убил ее отца. В поединке. И вообще, этому острову меня любить не за что.”
“Ты убил лорда Кадала в поединке? Мечом?”
“Трам-тарарам! Посохом!”
“БЛЕДНЫЙ КОТЕНОК ! не хами.”
— Господин посол не хочет проследить за выдачей остальных пленных?
Конечно же, Саккара тут же захотел. И проводил грифона с медведем к кораблю, который отошел под конвоем шести галер. Для почестей... ну и, понятно, ради охраны.
А Висенна, Янни и Таккат двинулись в лабораторию. Уже без арбалетчиков. Капитан нахмурился.
— Господин капитан, пойдемте с нами — позвал маг, — Эти заклятья могут быть интересны человеку военному. И пару толковых ребят прихватите, с разрешения... — маг чуть наклонил голову к Висенне.
Капитан просиял: — Госпожа, мне крайне необходимо узнать эти заклинания, пока он не уехал.
— Хорошо. Только на этот раз твои толковые ребята ведь обойдутся без арбалетов? — леди острова улыбнулась. И все, кто был в зале, тоже поняли: окажись у мага кольцо в кармане... вот сейчас. Но не было у него там кольца. С тем и ушли. Заработались до раннего вечера, а потом в зале приемов накрыли на всю компанию. Все веселились, даже граф. Висенна прикидывалась веселой. Таккат переглядывался с Саккарой, а тот два раза подмигнул Янни: как вы с ним тут обходились? А она в ответ: дай ты этому дураку кольцо. Все ведь ждут. — А он не делает того, чего ждут. — Зато я сейчас сделаю то, чего не ждут. Лови, посол!
И через весь стол Янни швырнула ему свой перстенек. Хорошая реакция была у посланника, на лету поймал почти рядом с лицом.
— По нашим обычаям... — начал объяснять кто-то.
— Я знаю — сказал темноволосый Седой. — Возьми. То-то мне сапожки приснились. — Он медленно снял свой перстень с печатью: тяжеловат. Вынул из пояса плоское цветное колечко, в  тончайшей эмали. — Помнишь, Такк, ты для меня сделал? — и несильно метнул через стол. Янни поймала кольцо сложенными ладонями и с вызовом поглядела на Такката: а ты?
— А я слишком многих убил на этом острове. — Таккат глядел в пол. — Боюсь, не будут меня здесь любить.
Этого граф уже не вытерпел. Махнул рукой, и в зал побежали солдаты империи.
Рассвет встречали на террасе дружной компанией: граф и Таккат в полукольце щитов, со трех сторон мех, зубы, клыки, металл — с четвертой парапет. Саккара прислонился к дверному проему, Янни с обалделым лицом вращает на пальце кольцо. Леди сидит в кресле, за ее спиной капитан со свежими шрамами поперек щек, сапог разрезан и нога перемотана, опирается на спину сидящего волка, и пара стражников в  рваных кольчугах, путающихся в обрывках сапог, а за ними два медведя, опирающиеся на кузнечные молоты в свой рост. Под берегом вперемешку корабли и остовы: два целых драккара, два полусожженных, разбитая галера и штук пять имперских шнекк с проломленными бортами и упавшими мачтами.
Таккат с посохом, граф с мечом. Грифон над головами. Вот-вот выскочит из воды солнце: начинайте! Какая же сказка без поединка антигероев?
Свистнул клинок, перекрестил серый воздух. Дальгрен пошел резво, надеясь либо посох срубить, либо подобраться вплотную — там-то длинный шест однозначно мечу проиграет. Но и маг это знал не хуже, а потому отмахнул понизу, на уровне стоп, расчитывая вызвать графа на прыжок или защиту... только, что он назад отскочит, не подумал. Так Дальгрен и запнулся о парапет, так и кувыркнулся со стены, так и не вышло красивого боя.
Тогда маг пожал плечами: я сделал, что мог, и больше не хочу сопротивляться судьбе. Вывернул на ладонь свой пояс, отыскал там колечко, двойник того, что Седой Янни подарил. И побрел к креслу, а за его спиной море полыхнуло синим, белое солнце заставило прижмурить глаза. И в светло-голубом небе прорисовался черный двойной пятиугольник: грифоны возвращались на север.

Сказки города Ключ.
История вторая.
Посвящается Истинному Шурику.
(Запоздалая реакция на его день рождения.)
Предисловие.
Истинный Шурик живет от нас на Истинный Полдень.
Для того, чтобы вторая история стала сколько-нибудь понятной, следует самую малость сказать о городе Ключ и его окрестностях, равно ближних и дальних. 
Город Ключ  возник во времена настолько незапамятные, что и названия тем эпохам не сохранилось. Уже во времена Империи город считался древним, а хроники его —  запутанными и темными. Ключ находился на северном берегу Хрустального Моря и далеко к западу от самого крайнего края Империи — от Вольного Города. Между Ключом и Вольным Городом было миль девятьсот, а то и побольше — если считать по дикому степному побережью. Видимо, это и спасло Ключ, когда Империя рухнула. От всех ее гаваней и портов на Хрустальном остался только Вольный Город, но и тот в виде полуживой легенды, и никто там и не помышлял о торговле с западом. Ни в Ключ, ни дальше на запад никто не плавал, и западный форпост цивилизации пришел в упадок и остался центром лишь для небольшого количества охотников с юга Леса и рыбаков Залива Заката. В этот залив впадала река, которую тогда еще не называли Великой — она мирно выбегала из Леса в Хрустальное Море и в любом месте ее можно было запросто перемахнуть мостом, а что Ключ находился как раз в месте встречи реки с морем, то и мостов в нем было штук шесть. Или семь. 
Однако время не желало останавливаться. Случилось так, что к северу от Вольного Города, в Больших Болотах, набрал силу могучий маг и владетель, известный под именами Болотный Король и Владыка Грязи. Умело управляя своими тварями, дождями, стоком воды и уносимым ею песком, Владыка Грязи продвигался на запад, расширяя свои насквозь мокрые, промозглые, вечно покрытые туманом земли. Юга и моря он опасался, на север, в Черные Пески, также соваться не стал, да там еще сдерживали его Грозовые Горы. Шел ли он на восток, так и осталось тайной в этих краях. Но на запад он втискивался последовательно и упорно — и в конце концов уткнулся в Лес, который тогда еще только возникал как государство. Что произошло между Владыкой Грязи и таинственными магами Леса, так никто и не выяснил. Просто в один ужасный денек к северу от Ключа, в самом сердце Леса, с громом и треском поднялось  обширное плоскогорье, с которого тотчас потекли тысячи тысяч ручейков и речушек — Болотный Король не жалел дождей, и низкие обложные облака висели над Лесом добрых семь лет перед этим землетрясением. Видно, оно нанесло Владыке Грязи сильный ущерб, потому что дождливых дней ощутимо убавилось, а все его здешние болота потекли с новорожденной плоской горы вниз.  Река, на которой стоял Ключ, тотчас взбухла, все мосты снесло, образовалась обширнейшая дельта с множеством протоков, заливов, островков и прочего. Город и порт пришлось перенести выше по реке, а саму реку назвали Великой — раз уж с одного ее берега второго не стало видно. Потом Владыку Грязи отбросили еще восточнее, климат стал еще посуше, а Великая Река еще поуже, но мостов с тех пор в Ключе не строили — реку шириной в две-три мили просто так не перекроешь.
Все это заставило жителей города Ключ крепко задуматься о собственной судьбе под боком у такого могучего соседа, как Лес. Лес был велик — никто не знал, что за Лесом дальше к северу. Лес был страшен — отчаянные охотники забирались всего-то на десяток миль от опушки, а приносили шкуры медведей в три-четыре человеческих роста, чьи-то клыки и панцири устрашающего вида и неимоверной величины, и утверждали, что эти звери не то, что говорящие, а даже еще и разумные. Носят оружие и неплохо им владеют.
Поскольку возвращалось куда меньше охотников, чем уходило, и еще потому, что в голодные времена страшные звери выходили под самые стены, охотникам верили... с неизбежной скидкой на брехню, конечно. Жизнь на Хрустальном Море распространялась вдоль береговой полосы, и особенно перенаселены были Острова. Новые земли требовались всегда, и поток переселенцев с юга в Ключ не иссякал. Множество народу оседало на побережье вправо и влево от города.  Сперва в виду городских стен, потом — “на один дым”, потом — на день пути. Скоро Залив Заката оказался довольно плотно заселен по берегам. Деваться стало некуда. Пришлось начать вырубать Лес.
     Тут и начало нашей истории.
Бургомистр.
Бурго-мистр. Городо-хозяин. Большой человек и не меньший бандит — иначе не усидеть при больших деньгах. Налог с торга. Налог с порта. Теперь вот еще неплохая затея: налог с приезжих на право поселения в стенах или в виду стен. Не хотите — ступайте в Лес... из окон Дома Начальства он особенно хорошо виден. Ключ — город на одной реке и двух морях. В южные окна — Хрустальное Море, синева, горизонт, исчерканный мачточками рыбацких скорлупок, товары, купцы, новости, прибыль... Пираты, конечно, но кто не рискует, тот не ест. В северные окна — грозно колышется зеленое море, и края его не видно. Никто не знает, что там — дальше, за Лесом. Наверняка живет кто-то. 
В Лесу тоже скоро будут жить. Уцелеть среди его чудовищ и кошмаров вряд ли сложнее, чем стать бургомистром в городе Ключ. Самые опасные удары наносятся никак не врагом, и понимающие это южане с Островов даже не задерживаются под стенами. Берега полны. Караваны идут в Лес. Только за последние десять дней — два больших, на хорошую деревню, и три мелких, на избушку... Ну, мелкие недолго протянут — в Лесу-то. Ладно, что у них там на Юге немирье. Нам-то оно только к выгоде... пока. Пока бесшабашные все не освоят, нормальные за стены не сунутся, будут нам платить. А потом? 
Вошел письмоводитель. 
— Господин, все собрались. Все готово.
— Наши разведчики? 
— Они ждут в той комнате. 
Бургомистр повернулся к выходу. Собраны купцы и цеховые старшины рыбников, рыбаков, корабельщиков, моряков, воров, охотников, строителей. Строителей! Двести лет этот город не нуждался в цехе строителей, а тут за два года — сразу гильдия. Цех каменщиков, цех каменотесов, цех плотников, свои мастерские, корабли, свой праздник. Деньги. Деньги — это хорошо. Слава — это тоже неплохо. Бургомистр любил и деньги, и славу, и все, что можно было извлечь как из первого, так и из второго.
Сейчас он спросит у почтенного собрания, как оно думает отнестись к хорошей экспедиции на север. В Лес.  Туда уже едут южане, они народ смелый. Предприимчивый. Если хочешь оседлать их, надо делать это вот теперь же — пока лесные городища не окрепли. Пока их охотники не прославились так же, как и их моряки. Надо опередить их в знаниях — если нельзя опередить их в риске. 
— Девайс?
— Да, господин.
— Как поживает наш сумасшедший маг?
Пойманный маг.
Кому суждено повешену быть, тот не утонет.
Пословица.
Маг сидел в кресле в круглой комнате на восьмом ярусе. Шесть окон комнаты таращились на все стороны света. Выше была только дозорная площадка для наблюдения за звездами, и иногда в сильный дождь вода просачивалась сквозь прохудившийся люк. Дерево истлевало от времени, и маг превращал время в дерево, течь прекращалась, а за окном мгновенно сменялся сезон, жарко выгорали месяцы. Маг пробовал прочность невидимых пут и в очередной раз убеждался, что те не ослабли, и ему все еще не выйти, да и к нему никто не войдет. Оставалось только утешаться тем, что заперли его не в кувшине.
Маг скучал недолго — лет двадцать. Потом мера его отчаяния переполнилась, и время перестало царапать его сердце, и мутным потоком хлестало сквозь шесть окон башни во всех направлениях, не задевая ни мыслей, ни чувств мага. Так, не старея и не двигаясь в своем колдовском сне, маг провел еще лет пятьдесят. Затем отчаянно пытался освободиться — и очень удивился, увидав, что занимается этим вот уже тридцать шестой год... а толку чуть. Там, за стенами, маги без дела не сидели. Его заклятия, и хитрости, и премудрости встречали то мощный отпор, то ловкую увертку, то изящную ловушку. Неведомый талисман все еще давал силу прозрачному куполу вокруг башни. Маг не знал, помнили ли в Ключе времена его свободы — когда он пытался взять власть и много кого много во что напревращал. Маг не имел понятия, жив ли еще тот неизвестный колдун, так четко и просто запечатавший его в собственной башне, или допрыгался уже, а заклятие поддерживается свитком. Маг только строил догадки, что означало землетрясение такой силы на севере, и мог лишь предполагать, чему его соперники снаружи успели научиться за эти годы.
Когда мага замуровывали, и он, и его действия в городе вызывали ужас и отвращение, так что никто не прибежал под окно просить запрещенных бургомистром знаний. А, может, и прибежал, да купол не пустил — кто знает? 
Узник не опасался, что сойдет с ума — с чего ему сойти? Маг! Кто раз попробовал, тот не утонет. Тому повешену быть, четвертовану быть, на столбах воронье кормить... Такова была плата за знание; и маг знал, с чем играет. Текло время, пенились волны реки, которая для мага не была Великой. Шумел лес — просто лес, с маленькой буквы, маг леса не боялся и не считал его силой. С моря приходили теплые ветры, с леса — дожди; потом перестали; маг не обратил внимания. Башня ветшала, выкрашивался известняк внешних стен, прогнивали половицы, перила валились кусками, пропадал интерес к книгам, свету, времени года. Запах сырости всплывал из подвалов. Проходя по комнатам и залам маг чисто машинально взмахивал рукой, бормотал заклятие, время превращалось в шелк, дерево, камень. Кресла и портьеры вновь блестели как новые, шаги гасли на лестнице, трещали сверчки, тени от свечей вытягивались в окна, ветер трепал гобелены, в трещины карнизов набивалась земля и тонкая зеленая трава топорщилась из водостоков.
И все ближе к башне придвигались предместья. И настал день, когда кольцо стен поглотило башню, но никто, конечно же, не поселился впритык, так и образовалась Площадь Сумасшедшего Мага — между башней и стеной; а что пространство внутри кольца укреплений обходилось недешево, то именно на этом незастроенном пятачке и сделали ворота, и на север, в зеленый ревущий океан через эту площадь потянулись караван за караваном.
Отцы, купцы, храбрецы, подлецы.
 На крепких дубовых лавках вокруг добротных столов с серебрянной посудой, вкусной едой и забористым питьем восседали люди разной толщины и неравного звания. Отцы города — бургомистр Дебелий, казначей Коренаст, тысячник войска Хауберк Шрам, прозываемый чернью Рваная Задница, а рядом — с бургомистром письмоводитель, правая рука, посвященный почти что совсем во все хитрости Флопп Девайс, рядом с Коренастом грустный счетовод Иза Слотт, рядом с Хауберком... симпатичная зеленоволосая девушка, которая, нимало не смущаясь, назвалась любовницей и заявила, что глупа, как пробковое дерево, что неразговорчива от рождения (в зале шквал кривых ухмылок в рукава), что пришла сюда только из ревности, поскольку не поверила Шраму и решила, что он идет к другой, но решила остаться, сооблазненная едой и приличным вином, которое только в таких домах теперь и попробуешь. (смех) Тут Шрам что-то прошептал ей на ухо, и она мгновенно сделалась такой холодной  и серьезной, что все подумали, будто на самом деле она шпионка тысячника или начальника внутригородской стражи — самого начальника в лицо знал только бургомистр, но он молчал, хорошо понимая, сколь ценна такая тайна. Так или иначе, никто не усомнился в ее праве присутствовать. 
Вторую лавку занимали купцы и гильдейские старейшины: бросался в глаза высокорослый могучий Лонг Салинг, глава моряков; чуть поскромнее, но тоже увесисто рядом с ним смотрелся Нагель Гвоздь, от корабельщиков; прочие же так себе: среднего роста и не особо плотные Верша Вентерь — торговец рыбой; брат его Ятерь Вентерь — от рыболовов-баркасников; совсем худой, как три года не кормили —  Шафран Мохер, по кличке Купи Слона от купцов первой гильдии, лишь слегка поплотнее его — Паук Спрут, от купцов второй гильдии, (и, негласно, от воров, в ночной лестнице города равный бургомистру); наконец, Кельма Тесло — старшина гильдии строителей. Ни толстый, ни тонкий, росту среднего.
Третью лавку занимали скромно молчащие храбрецы: семеро лучших из городских охотников и лесовиков, выявленные с помощью особого состязания, а также шпионов бургомистра и начальника внутренней стражи. Их потертые серо-бурые куртки, свободные штаны, заправленные в высокие сапоги, перетянутые мягкими ремнями, резко отличались от пестрого многоцветного шелка, парчи, сукна, золотых украшений на первых двух лавках. Стол же был один, в форме сплюснутого круга, так что все могли друг друга видеть. Пока прислуга убирала тарелки, пока вносили чистые стаканы и бумаги, выбранные бургомистром для беседы, гости переглядывались, пытаясь предугадать тему разговора. Отцы исподтишка рассматривали купцов, те презрительно косились на храбрецов, храбрецы же, как один уставились на симпатичную зеленоволосую соседку Хауберка такими откровенно жадными глазами, что Шрам поднял голову и тяжело обвел взглядом все скамьи: моя! Только посмейте! Но храбрецы намека не поняли, и продолжали таращиться.
Не упомянутые в перечне подлецы таили в своих черных сердцах бесконечно коварные планы и уже почти довыстраивали их, как поднялся бургомистр. 
— Государи мои, — произнес он и отфыркался. Обед оказался куда как неплох. — Мы должны узнать, что происходит в Лесу.
Все заинтересованно повернули к нему головы.
— Да! — воинственно продолжал бургомистр — Потому что, если мы этого не узнаем, то новые поселенцы найдут и новые гавани где-нибудь на восток от нас, поближе к В. В. Рулу. Сейчас мы — ключ между северным берегом Хрустального Моря и Островами с Империей В.В.Рула. На западе от нас нет крупных городов и держав. Торговля с севером идет либо через Вольный Город — сами знаете, как далеко на востоке, либо отдельные корабли прорываются сквозь шторма западного побережья материка, на которое у нас нет даже карт. На юг от нас — тоже никого крупного. Одни Острова. На юго-восток — В.В.Рул и эта его Новая Империя. С ними мы и торгуем, по большей части. Если эти предприимчивые южане сообразят поселится дальше к востоку, они смогут доставлять В.В.Рулу дерево и меха совершенно без нашей помощи, потому что это они тогда окажутся ключом между морем и Лесом. Нам пока повезло, и они селятся тут у нас просто потому, что у нас земли чуть-чуть освоены. Но самые умные и отважные — то есть, лучшие из них —  даже не ночуют под нашими стенами.
— Потому что мы им нужны, как собаке кочерга... — задумчиво обронил Лонг Салинг.
— У нас, — сказал бургомистр, — Может быть одно преимущество: мы имеем деньги снарядить разведчиков ради самой разведки, а они — нет. Но так будет только до тех пор, пока  у них не появится пара мало-мальски крепких городков в Лесу. Тогда они отрежут нас от Леса.
Братья Вентери переглянулись: нам-то что? Мы живем морем. Но все остальные, в особенности новая гильдия строителей, жили Лесом и приезжими, поэтому собрание заворчало.
— План похода, — сказал бургомистр, — Уже составлен. Лучшие из лучших наших охотников, — храбрецы вскинули головы, — Согласны исполнить его без лишней болтовни. Дело за вашими деньгами. — бургомистр сел. На первый раз сказано достаточно.
И тогда, наконец, поднялся настоящий гвалт. 
Следопыт.
Умеющий ходить не оставляет следов,
Китайская пословица.
Что ему сказать? — думал следопыт, поднимаясь по лестнице. — С чего начать разговор? Напомнить о тех временах? Спросить, что он думает об этих? Не свихнулся ли он за двести лет заключения? От чьего имени мне выступать сначала? От города или от себя лично? Или...?
На площадке седьмого яруса он увидел проем на балкон и вышел туда отдышаться. Следопыт устал, потому что маг не экономил на высоте потолков, и каждый этаж был метра четыре в высоту. С балкона превосходно смотрелся Лес, день выдался солнечный, и следопыт увидал столько оттенков зеленого, что сам себе не поверил — он и представлять не представлял, что такие краски бывают. Яркая зелень кипела лишь под стенами, на полпути к горизонту цвет делался приглушенным, сизым, слегка сероватым — а у самого окоема Лес и небо становились одинаково синими в бирюзовых пятнах. После землетрясения горизонт поднялся выше башни, и с ее площадок казалось, что громадный пологий склон уходит прямо в небосвод.
Следопыт решил начать разговор со сна.
Отцы, купцы, подлецы.
Храбрецы получили кошельки и разошлись. Поодиночке выберутся они из города, встретятся за околицей и, как бы случайно, пристанут к попутному каравану до бобровых запруд на старицах Великой Реки, милях в двадцати выше Ключа. У запруд уже строится свое городище, и никто не удивится посылке туда отряда солдат — ради охраны. А куда кто там потом денется... Если и будут присматриваться, то не шибко. Так и затеряются следы. 
Остались люди, считавшие себя лучшими в городе. Чуть помолчали, переводя дух. Никто уже не возражал против посылки отряда. Да и в целом спор стоял только о том, насколько похудеют кошельки Гильдий. Что там, в Лесу, большинство оставшихся не интересовалось. Что нам с этого прибавится — хотели знать все. Все ожидали тайной речи бургомистра, той, которую храбрецам не доверяют. Например, как проверить, что те вправду сходили в Лес, а не проедали деньги в предместьях? 
— Как всем известно, — тихо произнес бургомистр, — В Ключе есть маг.
— Но он сумасшедший. Он творил всякие... бесчинства. Он угрожал превратить всех в муравьев. Он... 
— Он бы нас понял. Он делал все это ради власти. Мы бы с ним договорились, и он оказался бы нам весьма полезен...
— Если бы мы имели способ с ним управиться! —тысячник Шрам пожал плечами. — Пока мы не можем его остановить, он может сделать с нами все, что захочет.
—  Он до сих пор не сбежал из башни — значит, не так уж он всесилен. — возразил Паук.
— Откуда вы знаете, что он все еще там? — огорошила всех зеленоволосая.
— Мы полагаем, что там — иначе бы он явился в Ключ, мстить. — отвечал бургомистр. — Если дать ему понять, что мы в любой момент можем заклепать его обратно, он будет вести себя тихо.
— Если он за эти двести лет коростой не покрылся и разумом не тронулся, — тихо пробормотал Лонг Салинг, но с его голосищем это замечание услышали все.
— Первым делом он проверит, не врем ли мы, — сказал Паук, — Он маг, он и мысли прочесть может. Или он потребует чего-нибудь и пригрозит, что станет превращать нас в мух по одному, если мы не сделаем этого. И, как только он сделает первую муху — а как мы ему помешаем? — он поймет, что его надули и перестанет церемониться.
— Он может оказаться человеком только с виду, — задумчиво проговорил Купи Слона, — Кто вообще знает, кого мы хотим выпустить из этой башни?
— В том-то и соль, — бургомистр торжественно помахал указательным пальцем, — Что никто не собирается его оттуда выпускать. Мы просто попробуем с ним переговорить. Пошлем кого-нибудь туда. К нему. В башню. Он для начала будет рад и голос услышать. 
— Даже твой... — тихонько буркнул Кельма. Его, к счастью, не услышали.
— Ну, мы пошлем туда человека, — сказал Паук с нажимом на последнем слове, —  А к нам кто вернется? И что помешает магу заколдовать его против нас, и как нам определить его  колдовство?
— Мы просто подождем, — возразил на это бургомистр, — Пошлем какого-нибудь старикашку, которому два дня до смерти. Если маг захочет что-то через него сделать, то ему придется поторопиться. 
— Он его заколдует на вечную жизнь, и все дела, — не согласился Ятерь Вентерь, — И мы раньше этого деда сдохнем, а все будем ждать, когда же из него когти прорежутся. Магу-то безразлично, он-то бессмертный, судя по всему.
— Может, он там помер давно, — хихикнула красотка, — От старости. А мы все прикидываем. Вот смеху-то-о! Надо хоть проверить, жив ли он там?
— Ага. Придти под балкон и покричать. — желчно фыркнул казначей.
— Хотя бы и так, — пожал плечами бургомистр, — Ты, Коренаст, предложил, ты бы и сходил. Ты у нас самый представительный.
— Я кричать не пойду! — казначей возмутился, — Я уже старый для такого щенячества. Вон пусть Салинг сходит. Ему и шепота хватит. 
— Ну, положим, жив он там. — заговорил молчавший до сих пор Кельма, — И, положим, даже согласен нам помогать. Дальше-то что? Господин Дебелий — обратился он к бургомистру, — Чего вы от мага-то хотели?
Бургомистр ждал именно такого вопроса. 
— Мы ведь посылаем людей в Лес. В Лес! А там и свои маги есть. Гору-то вона как подняли... полста лет едва пройти успело. Если нам Лес сосед, а мы без магов —  да он же нас просто съест. 
И все поняли: прав бургомистр. Так бы и они поступили на месте Леса. Так всякий разумный правитель сделает. Есть преимущество — использовать. 
— Так, может, мы рановато разведчиков послали? Растревожим его до времени, что тогда? — тысячник войска поднял голову от бокала. 
— Ну, этим его вряд ли растревожишь — охотники-то наши и пришлые ему хуже, а пока терпит. Вот когда перестанет? И что тогда сделает?
— Гору под нами поднимет, — опять хихикнула зеленоволосая, — А по ней все городские нужники стекут.
— Упилась девка, — огорченно мотнул головой тысячник Шрам, вытаскивая ее из-за стола. — Я сейчас. — он отнес ее к лавке у выхода и там оставил. Вернулся за стол. — Надо деньги на ремонт стен тогда... и ворот, особенно под этой башней мага. Если когда и сунутся, то зимой, когда им жрать будет нечего. Им тогда проще решаться станет.
— К магу надо посылать учеников, — сказал Кельма. — Приютских щенков, из которых мы сейчас каменщиков и флотских пытаемся делать. А, выходит, и маги тоже нужны.
— Мы так говорим, как если бы он согласен уже, — сварливо буркнул Паук. — Надо проследить, чтоб с ним раньше кто другой договорился, вот что!
— Какой еще другой? У южан нет магов, они его боятся чуть ли не больше нашего. — Хауберк Шрам махнул рукой, — Я вон вчера караван выпускал через Восточные ворота, чего, говорю, не шли прямо? А они отвечают, там ваш маг этот, ну его к... Не хотели на  его ворота идти, неровен час, плюнет на голову и квакай жабой остаток жизни.
— Да не южане, нет! — Паук даже привстал. — Как вы не понимаете! Если с ним другие маги договорятся. Например, Лес?
Следопыт.
Умеющий выслеживать не нуждается в следах.
Китайская пословица.
— Мне снился Лес, — сказал следопыт, — И я не знаю, что сие означает. Вы же — опытный маг. Ведомы вам наверняка и тайны снов. Не вразумите ли?
— У тебя нездешний склад речи, — заметил маг, — Как ты сюда попал?... Погоди... ПОСТОЙ-КА!!! КАК ТЫ СЮДА ПОПАЛ???
Бургомистр.
Бургомистр беспокоился. Завтра найдут пару человек из толковых приютских... или не найдут. Так или иначе, кого-нибудь да пришлем к магу. Это не беда, а вот что он надумает нам ответить? Бургомистр нервно расхаживал по комнате, по чистому вымытому каменному полу. И вообще, ответит ли? Ладно. Бургомистр Дебелий попытался отвлечься, подошел к большому столу, порылся в бумагах. Вот, например: надо бы расширить все главные улицы и прочистить на них водостоки. А то там грязи уже чуть не по колено. Но как это сделать, ведь придется выкупать дома богатых и уважаемых горожан, ведь так запросто улицу не раздвинешь. И не помешало бы построить еще кольцо стен, прихватить те самые предместья, что ближе к берегу — если и впрямь придется соседствовать с Лесом, надо сделать ставку на море... 
— Девайс!
Вошел секретарь. 
— Принесите мне бумаги от доносчиков в корабельной гильдии. Пригласите кого-нибудь от строителей, я хочу поговорить с ними о расширении улиц.
Строителей... Опять — строителей. Секретарь вышел.    
Маг и следопыт.
— Но золото!!! Но власть!!! Но слава!!!
— А разве ты, Гуго фон Вальдбург, пришел за этим?
Имевший место случай в  башне тролля.
Маг сидел за столом и смотрел на следопыта. Следопыт изучающе разглядывал мага. Полуденное сентябрьское солнце снисходительно поглядывало в окна на них обоих, и в его лучах на столах и полках вспыхивали стеклом сосуды, изогнутые трубки, металлические предметы странной конфигурации, большинство которых время укутало в паутину и пыль, высились груды массивных даже на взгляд фолиантов, разрисованных карт, ломких свитков. Небрежной россыпью раскатились по полу сверкающие камни с кулак величиной; там, где с них стерлась пыль, они высверкивали то жгучим рубином, то глубоким изумрудом, то ясным сапфиром.
Неуклюжий юмор приветствия и знакомства остался позади. Маг, наконец, уверился, что не спит, а следопыт убедился, что маг и впрямь не считает происходящее сном. Маг смотрел на человека, первого за двести лет человека из внешнего мира, и думал, что вот, опять человек желает знаний для того, чтобы владеть и править. Что к нему пришли не за приворотным зельем — еще бы, он же не какая-то там деревенская знахарка. Нет, к нему в который раз пришли за кольцом власти. Что этот, несомненно талантливый, (раз прошел сквозь барьер) парень беспокоится сейчас не о своей темноглазой девушке — а о том, согласен ли маг помочь ему в науке повелевать. Безусловно, парень попытается убедить его, что уж эта-то власть самая справедливая и добрая из возможных. Может даже выйти неплохой спор, на безрыбье и рак — рыба, за двести лет молчания хоть с кем неплохо поспоришь. Но сущность вопроса от этого не переменится. Останется власть — и те, кем она правит. И не имеет значения, как называется власть, и как — подвладные, ибо законы танца в этой паре едины для всех земель от рождения рода человеческого и останутся неизменны, может, и после того, как люди исчезнут, а их дома и города займут пришедшие следом... и как те, другие, будут называться, тоже безразлично. Власть будет оправдывать свое желание командовать каким-нибудь там правом. Подвладные будут требовать покоя, защищенности и свободы одновременно, что невозможно. Те, кто правят, думают и рискуют больше, чем те, кто повинуется, поэтому более умные и более смелые постепенно окажутся у власти... и более подлые, конечно же, ибо нет никого над властью, кто проверял бы правила игры. Кто будет сторожить сторожей? Разумеется, признаками неблагополучия станут бунты, ярость и отчаяние подвладных, которых, в конце концов, допекут до живого. Долгой была жизнь пленного мага, еще перед башней он лет семьдесят совал свой нос  во власть и хорошо понимал подобные вещи. И не хуже понимал он, что всякий раз никто не поверит его словам, ибо за ними хоть и опыт веков... Чужой опыт! Сколько раз ошибки древности будут повторены, а научатся ли хоть когда-нибудь брать их во внимание? Всегда есть человек, уверенный в том, что уж он-то не попадется, он-то сделает все, как надо...
Маг взглянул на следопыта: так ли думаешь, гость? Того ли хочешь? За весь мой срок никто не приходил ко мне с иными заботами.
Следопыт глядел на него — и думал свое. Вот сидит передо мной умный, смелый и предприимчивый человек, захотевший когда-то править. Почему их всех манит власть? Разве недостаточно им иных побед — или не было таких? 
Волшебник смотрел прямо в серые следопытовы глаза и отвечал без слов: ты только думаешь, что не касаешься власти — но ведь это забота о владении  твоей землей привела тебя именно ко мне, не к другому кому. Простой совет тебе нужен только сейчас... а потом... у тебя много чего будет потом. Ты побываешь и в Опоясанных, и в Судьях Обрыва, и в Большом Совете. Ты проживешь почти с мое, ты погибнешь в самом Ирбиссангине, и не простым следопытом-разведчиком, а легендарным командиром всего корпуса “Конхат”, что на вашем языке — на языке, которого сейчас еще нет — значит “Опора”, ибо в тебе видна сила, подобная той, что поддерживает колонну...
Следопыт принимал его взгляд, и все не решался перезадать свой застрелочный вопрос про сон — не поднимался язык; да и смысл пропадал, потому что постепенно становились ясными и те ответы, за которыми он явился в башню, и те, которые следопыт и рад был бы не знать. Откуда, откуда в нас желание править, ведь простого тщеславия мало, да оно и не подразумевает ответственности за сделанное...
Откуда, откуда мне это знать, — ухмылкой передразнивал его колдун. Узнавши, откуда в нас что, можно и без нас самих обойтись, вот и весь он ответ... И молчать нам более не о чем. Так что слушай:
— Почему ты не заговорил со мной о чем-нибудь другом?
—  Не знаю, — ответил  следопыт, — Может быть, не успел. Может быть, не хотел. Может быть, побоялся.
— А прийти сюда ты, значит, не испугался?
— Я рассчитывал, что такой мудрый маг не пришибет меня сразу, надеясь извлечь хотя бы новости — за сто семьдесят лет их там немало накопилось.
— Новости... Твои мысли отрицают само понятие новости. Ты и думаешь так же, и о том же, что было сколько-то там лет назад. О чем ты пытался мне рассказать? Что город столкнулся с лесом? Кто бы ни взял верх, мне уже все равно.
— А свобода уже ничего не стоит для высокомудрого?
— А для чего мне быть свободным? Вы там все рветесь из веревок — а свободы-то две. Свобода от тюрьмы и свобода для того, чтобы спать — разные вещи.
— Почему?
— Да потому, что спать ты можешь и в тюрьме, так что у тебя  и есть свобода и нет. Одновременно. Противоречие! Тогда какой же свободы мне надо, и от чего я вдруг захочу быть свободен... а, главное, для чего?
— Вы хотели править — вы будете править.
Маг махнул рукой: я устал. Вдруг, вот в этот самый миг, я понял, что зря растратил две сотни лет. Да и предыдущие семьдесят, видимо, тоже. Даже время, оказывается, ничего не меняет, даже ваше желанное бессмертие вам не поможет, и я с полной уверенностью могу сказать, что проверил это на опыте. Но кому нужен чужой опыт? Все мои годы и деяния вы видите как сквозь маленькое оконце  в огромную комнату, как один листок большой книги — кусками, обрывками. Я, оказывается, бессилен передать вам вкус и вес времени; вот и все мое открытие, за ним ли я просидел тут столько? Я могу полмира превратить во что захочется, но переубедить вас не в силах. И  это очень хорошо. Я-то, выходит, все ждал и ждал перемен, а их нет. Сейчас мне уже и не кажется, будто когда-то я вытворял, что хотел... а чего я хочу сейчас? Загляни мне в глаза: мы оба этого хотим, и ты в конце концов уговоришь меня отсюда уйти. Но я облегчу тебе решение тем, что соглашусь лишь на один обмен...
Эпилог.
Когда люди бургомистра пришли к башне, то немало удивились тому, как легко их впустили внутрь. Единственная круглая комната первого этажа выглядела пустой, светлой и нестрашной. Лестница подымалась ко второму этажу, и с баллюстрады неожиданно выглянула черноволосая темноглазая стройная девушка с косами до пяток поверх зеленого платья, ойкнула и совсем по-человечески спросила:
— А вам кого?
— Нам Безумного Мага, — сказал один из солдат Хауберка, — Бургомистр хочет с ним поговорить. Слушай, ты вообще кто? Человек?
Девушка фыркнула и умчалась куда-то наверх, а из той же двери на винтовую лестницу вышел среднего роста мужчина и уселся на ступеньки. Помолчал с минуту, посмотрел на сгрудившуюся посреди зала компанию: два стражника в броне и с оружием, двое переминающихся подростков... Вернее, один — приютский подросток, второй же — опытный шпион, сходящий за подростка только по росту и телосложению, а возрастом лет под тридцать. Перевел взгляд на безмятежное кружение пылинок в луче света.
— Безумный маг ушел, — произнес этот человек, — Я теперь здесь живу.
— Кто — ты? 
— Мое имя — Мок-а-Сингл, можно просто Сингл. Я охотник и следопыт, и раньше жил в Лесу, а перед тем на юге и на востоке. Вчера я выставил отсюда этого безумца, и теперь буду жить тут. Кому из вас я должен уплатить за место в городских стенах?
Посланцы растерянно переглянулись. Как проверить, не он ли и есть Безумный Маг?
— Не я, — покачал головой следопыт, — Честно, не я.
Этого оказалось достаточно. Посланцы кинулись вон из башни. Дверь за ними с грохотом захлопнулась. Лестница наполнилась раскатистым смехом; следопыт поднялся и пошел на третий этаж: выкинуть оттуда старую мебель и поменять подгнившие деревянные части.

Сказки Города Ключ.
История третья.
Облака.
Я приближался к месту моего назначения
А.Привалов
Жизнь полна ма-аленькими такими сюрпризами…
Пандора
А ведь все это время облака шли! Они и сейчас идут – вот оно, вот! 
AGV

Я приближался к месту моего назначения. Вокруг меня колыхался туман, и седло постепенно намокало. Опытным наездником я не был никогда, и тот день – вернее, ночь – не исключение. Мой конь из Заповедных Земель на поверку оказался еще менее честной тварью, чем осел, употребляемый для привоза рейнвейна в кабаки. Но ослов хоть не седлают. Когда же я седлал это порождение вихря, он надул брюхо чуть не до земли, и в таком виде мне пришлось затягивать подпруги. К тому же я их чуть перекосил – по неопытности. Дождавшись, пока я закончу, конь сделал глубокий выдох – и седло жалко обвисло. Начинай сначала…
В конце концов, после семи или восьми миль обратной дороги седло безнадежно съехало влево. Я взмахнул руками, сгруппировался и покатился по бревнам Великой Плотины, называемой иначе Дорога Испытания. Долгая Гать – и еще разными именами в том же духе. Конь остановился. Мне стоило огромных усилий не замахнуться на него чем-нибудь: я готов был поклясться, что чертова зверюга скалит зубы не просто так, а со смеху. Кони из Королевства Вереска все такие умные – просто жуть берет иногда.
-- Чтоб ты жил! – кое-как я восстановил седло в прежнем положении. Использовать Браслет мне пока не хотелось: мы находились слишком близко от владений Болотного Короля – в какой-то паре шагов.
Его владения простирались с востока, и длинным языком вдавались в западные земли, пересекая главный торговый путь. Дальше к западу болота врезались даже в Лес. Главный торговый путь, ими пересеченный, соединял Вольный Город на юге с Северными государствами, и нужда в нем была так велика, что в одном из узких мест – всего-то сто или даже восемьдесят верст – поперек Болот настелили этот самый Долгий Мост, и Долгомостье звался город у южного конца его. В городе нанимали проводников через Гать, и те сопровождали караваны до Лаак-Хаара, северной опоры людей в Бессонных Землях.
Вот в качестве такого проводника неделю назад я вывел из Долгомостья изрядное количество навьюченных всякой всячиной ослов (как я убедился, один ненавьюченный с ними был точно) и перегнал всю эту публику вместе с их хозяевами до Лаак-Хаара. В пути мы дважды отбивали налеты нечисти, не сомкнули глаз трое суток (а упомянутый осел – всю неделю), добрались до Лаак-Хаара с половиной каравана, люди, по счастью, все уцелели.
И тут меня догнало спешное известие из Леса. Мое присутствие вдруг оказалось необходимым в Долгомостье. И посыльный просил меня возвращаться тотчас же; так вот и вышло, что я не отдохнул нисколько. Я выбил из баши свои деньги (подозреваю, что не все – больно уж весел был парень). Половину заработка тут же отдал за коня (чтобы мне не торопиться тогда в выборе, ехал бы сейчас верхом)…
Я отправился обратно, раскачиваясь в седле и засыпая на ходу. Только трое Браслетов в Лесу, если зовут, нужно быть, хоть из кожи выскочи – по пустякам нас не тревожат. И я нарочно взял самого горячего коня из бывших в торге – мне нужны были не так сила и скорость, как смелость, а что до норова – то Браслет Леса поможет договориться со всякой живой тварью; разве кроме нечисти (это я тогда так думал, наивный!). Как я уже сказал, всадник из меня так себе, и наказание не замедлило. К моменту, когда конь мой застрял ногой между бревен Гати, и я полетел через гриву злосчастного зверя прямо в густой туман, начинались восьмые сутки, как я не толком не спал, и третьи – как ничего не ел. В основном в этом причина некоторой запутанности моего повествования. Однако, закончим, наконец, предисловие, соберем с черных просмоленных бревен осевшую влагу и охладим лицо, и подтянем пояс, и расседлаем бедное существо. Если встревоженный браслетник куда-то торопится, зверь не виноват. Во всяком случае, этот зверь точно не виноват.
Итак, я приближался к месту моего назначения. Конь медленно ступал следом, на каждом шагу тыкаясь губами мне в затылок. Я ощущал это, как шлепок мокрой холодной тряпкой, вздрагивал в ознобе и чуть-чуть просыпался. Я надеялся, что через пару миль коня можно будет пустить галопом, хотя бы и без седла. После всего, что мы с ним пережили, вряд ли он захочет от меня избавиться. В городе – возможно, но не здесь уж точно.
Слева и справа от нас тянулся одинаково сизый, кое-где оливковый, туман. Краев настила видно не было. Далеко слева, к востоку, куда уходили вотчины Болотного Владыки, мерцали огни – голубые из глубин, и красновато-оранжевые, туманом смазанные до оливково-бурых – факелы!
Чьи?!
-- Вперед! – я побежал, и конь побежал следом; чуть позже я вскочил верхом, и конь вытянулся в нить, а потом вдруг сжался и меня вышвырнуло вверх, едва усидел… Два дня назад вот в такой бешеной скачке я потерял мешок с едой. Впрочем, сейчас терять мне уже казалось нечего, я и не беспокоился – об этом. Конь несся карьером, и ужас висел над нами, даже без Браслета это ощущалось. Туманные фигуры выплывали на дорогу, мы врезались в них, и капли горькой влаги оседали на капюшоне. Я то спускался вниз, скользя к гриве; то меня выталкивало вверх, и я изо всех сил сжимал бока коленями; а желудок мой вдруг провозгласил независимость. Но высшие силы и в этот раз оказались милостивы к нам. Нечисть вышла на мост далеко позади. То есть, это сейчас далеко, а вообще они были…
Я передернулся. Некоторое время конь успокаивался и ступал все тише; наконец, двинулся шагом. Я спешился. Мы пошли дальше не сразу – я стер осевший туман, где не побоялся дотронуться. Где побоялся – смыл водой из бочонка. Благо, с водой проблем пока не было: в заспинной фляге моей плескалось под крышку, да и в поясной сохранилось больше половины. Все время, пока я его ополаскивал, конь фыркал, переступал, и нетерпеливо тянулся губами к фляжке. Я кое-как налил немного воды в сложенный плащ, и конь жадно выпил ее. Я осмотрел лошадиные бока – не натерты ли; осмотрел и ноги – особенно тщательно переднюю левую, которую он давеча вывихнул, и которую пришлось вправлять с большим трудом прямо на бревнах. На вид нога казалась здоровой. Я поднес Браслет поближе и послушал: боли не было. Послушал пошире – конь был здоров. Сплюнув через плечо на счастье, я несколько раз осмотрелся: вокруг все тихо. Послушал Браслетом – тоже подозрительно спокойно. Я вдруг испугался – не знаю чего, но весьма сильно. В таких случаях рассуждать некогда. Я вскочил верхом – и конь рванулся так, что я еле-еле удержался, вцепившись в гриву. Конь закричал от боли; дикая тишина раскололась. Шагах в пятнадцати позади нас на мост упало щупальце, потом еще одно – ближе. Я вытянулся в рост параллельно земле, и почти ни за что уже не держался; меня подбросило, и когда опускался, вновь сильно ударило в живот – так, что потемнело в глазах.
Наверное, я заснул или потерял сознание. Когда я очнулся, то не мог вспомнить изрядного промежутка времени. Если мои ощущения чего-нибудь стоили, в Долгомостье сейчас проходил полдень. Конь медленно ступал по доскам – значит, мы уже вышли на Прямую Гать. Всего-то миль сорок осталось. Я вновь осмотрел и выслушал округу. Здесь Браслет мой действовал много лучше – может, я слегка изменился в забытьи, и теперь служил лучшим резонатором Лесу, и его мыслям легче стало достигать затерянной в Бессонных Землях крупинки разума. Я воспользовался подарком и выслушивал окрестности, пока не заболела голова, но так ничего и не понял. Масса мелкой нечисти, как обычно, рыскала вдоль тракта, под и над Гатью, но теперь все они что-то целеустремленно выслеживали. Очень далеко впереди и сзади, справа и слева, но больше слева – из правых болот Лес вытесняет нечисть, отжимает ее за Гать и даже кое-где осушает землю – а слева родина нечисти; там-то нынче и дожидались, замерев напряженно, сбившись группами, поводя безобразными своими головами, всякие болотные твари; и больше всего я услыхал о мархнусах.
Вся картина ясно напомнила мне обычную облаву: когда много мелких шустрых разведчиков отыскивают добычу и подают сигнал, и к ним прибегают на помощь тяжеловооруженные захватчики… Болотный Король всегда так поступает, когда хочет снять кого-нибудь прямо с тракта.
Но… Кого на этот раз?
И не связано ли это все…
Ой, мама и все мои родственники…
Со мной все это не связано ли?
Сперва поспешное требование немедленно двинуться в Долгомостье – запрос подлинный, вне сомнения. Да и посыльный давно знаком мне лично. Но вызов мог спровоцировать тот же Владыка Грязи – он куда как силен в интригах. И вот я сам пришел в его земли. Одинокий, измотанный, всего оружия – два ножа и связка факелов. Да еще Браслет. В нем, вероятно, и причина облавы вдоль всей тонкой ниточки тракта… Кто теперь скажет, выберусь ли я отсюда?
Я на миг забыл о Браслете.
Я поднял глаза к небу – как когда-то делал в детстве, желая отличить и запомнить день. Я поднимал взгляд – и видел, как нерушимо торжественно шествуют облака. Они примут все, что бы я ни сделал; они примут все, что бы ни случилось – и значит, все это не зря!
Словно бы с высоты полета наших посыльных я увидел язык болот, вторгающийся в необъятный зеленый Лес серым гнилым пятном. Различил извилистую ленту тракта, пересекающего серую жижу. Между дорогой и лесом болото съеживалось и усыхало чуть ли не на глазах. На востоке же собиралась тьма и тянула щупальца к дороге. Болотный Владыка крепко вцепился в тракт. Он никогда не уничтожит эту жилу, по которой к нему текут люди, и его власть изливается в мир.
А где-то посередине ленты, у начала прямого участка, мощеного смолистым деревом янтарного цвета, стоит человек, направивший все свое внимание, весь свой разум к плывущим облакам, смотрящий на себя – их взглядом. Облака важно приветствуют его; два мира признают друг друга…
И все это вдруг пропало. Далеко-далеко прорвалось солнце. Туман вокруг заиграл неописуемо красивыми цветами – мягкие переливы, свечение, оттенки золотого и розового – нежные, такие нежные краски, безмятежно спокойные. Чьи-то любимые земли, прекрасные даже сейчас, среди нависшего со всех сторон ужаса…
Час спустя мы достигли первых фонарных столбов. Вообще, сообразительный и мужественный всадник на опытном смелом коне за полный световой день проскочит краткую сотню миль считанных бревен Гати – если никто не выйдет помешать ему, если не захромает конь, если не придется пережидать – а то и заночевать! – пока Большой Червь перетаскивает через тракт все свои четыре мили туловища. Моей же дороги пошел чуть не четвертый день, а я был лишь на середине пути.
Что ж, я растер коня листьями, сменил обмотку копыт – обматывают, чтобы подковы не стучали по плахам. Лишний шум в таких местах – сами понимаете… Взгромоздился кое-как верхом, и относительно спокойно ехал часа четыре, одолев за это время двадцать или двадцать пять миль. Спускался вечер. Солнце исчезло, и вновь ничего не было видно. Наконец, мы подошли к разъездной площадке. Здесь, уже совсем близко к городу, иногда ошивались рыцари из Долгомостья, сопровождавшие караваны до заставы. Но я, по счастью, караваном не был, и вообще, все мои усилия направлены были на скрытность. Так что я особо не огорчился, скорее – обрадовался, что меня никто не встречает. С другой стороны, если каравана на тракте нет, и ждать некого – на кого же тогда облава?
Именно в этот момент конь пошел шагом.
Совсем шагом.
Чуть-чуть.
Я слетел на дорогу и приложил к доскам ухо: нет, все тихо. Послушал Браслетом: впереди и вокруг нечисть, и много; но пока они всего лишь ищут… Всего лишь! Я содрогнулся.
Тишина.
Комары.
Конь встал совсем; остановился и я. Туман был так плотен, что на вытянутую руку ничего не различалось. Конь тихонько захрапел, но стоял недвижимо. Я настроил Браслет, закрыл глаза, спустился прямо на доски и стал ждать. Дешевле подождать, чем схватываться с сотней мархнусов или Большим Червем.
Клонилось к полуночи. Рванул ветер, проглянули звезды. Конь не шевелился, и я долго выслушивал его Браслетом: не заболел ли? 
Нет, разве что оголодал. Так что же ты? Давай! Тут всего-то миль пятнадцать до сухой земли, а до города немногим больше. Я уговаривал коня, и обещал ему сахар, и напоил дважды, и пришпоривал каблуками, и тянул, толкал, ругал и улещивал – все без толку. Мгла сгустилась еще более, и только тогда мой конь сделал всего один шаг.
Назад!
Что бы там ни было, оно приближалось. Видимо, я обнаружен. Тогда бессмысленно таиться, нанесем удар первыми. Правда, в моем положении речь могла идти разве что о «продать голову подороже»… будь у меня голова, или хоть капля благоразумия в ней.
Я вынул лезвия, прочел заклинания. Браслет вспыхнул, и зеленые искры пробежали по моей одежде, и от них я зажег первый факел.
И в его свете я увидел что-то темное прямо на дороге, почти под ногами, и я отскочил. Первым моим побуждением было швырнуть нож, и хорошо – как хорошо! – что я этого не сделал!
Загадочное нечто не шевелилось. Спустя некоторое время стоять в ожидании мне надоело. Зажженный факел привлечет всех, кто только есть поблизости, поэтому надо бы разъяснить загадку поскорее. Душа моя отказывалась более медлить, и силы мои иссякали. К тому же, комары… Словом, я осторожно коснулся этой неизвестной вещи лучом Браслета.
Человек???
Я подскочил к нему и взвалил на коня; тот стоял, как вкопанный. Я пробежался вокруг с факелом, держа его так низко, что от настила поднимался терпкий едкий пар. Позади металась тень моего плаща, пугая меня непрестанным движением. Больше я ничего не нашел. Что ж, хватит с меня, покамест. Я отшвырнул факел подальше от себя на дорогу, взобрался на круп позади свертка с человеком, стукнул каблуками коня, и тот медленно, словно во сне, двинулся. Я уселся покрепче и попытался как-нибудь распаковать ворох тряпок. Человек, завернутый в мешковину и листья неизвестно чего (это мне, Браслетнику, неизвестно! Позор!) оказался неожиданно легок и мал. Он был еще жив: я слышал дыхание, не заметил крови, да и Браслет…
Еще немного – и я в этой жизни уже ничего не смог бы заметить. К догорающему факелу без церемоний выскочили два мархнуса. Конь словно очнулся, и мой выдох забило обратно мне в глотку.
Бог ты мой, этакой скачки в жизни моей дотоле не было, надеюсь, что и впредь не будет. Разлетелась по сторонам жуткая красота ночного болота, а туман делает бесполезным ночное зрение, а позади ревет гвардия Владыки Грязи, а над головой какие-то призраки без капли совести на всю компанию. Ты еще видишь гриву, а копыта еще в тумане, а хвоста ты уже не видишь, ибо страшно повернуть голову. Вскоре соскочили обмотки с левых ног, и конь стал чуть заваливаться. По расшатанным доскам гулко загрохотали кованные копыта; было это так внезапно и жутко, что конь рванулся еще скорее. Мы врезались в опускающуюся серую тучу, она коснулась верха капюшона, тот задымился и истаял – и я вдруг поймал себя на том, что поднимаю глаза к небу.
Далеко вверху звезды медленно закрывались проплывающими облаками!
Сковырнулись правые обмотки, шум удвоился. Налетел вдруг ветер. Слева, по мере нашего приближения, туман расцвечивался – Болото выходило все ближе и ближе. Я был ни жив, ни мертв, и больше по привычке сжимал коленями взмокающие лошадиные бока, и меня вновь выстреливало вверх, а я держал свою находку, как придется – вот за кем была облава! Еще слишком далеко до города, чтобы вступать в бой, и я ничего не могу сделать. Но, Лес! Ты-то можешь! Постарайся, прошу, как только можно, мне придется заплатить, я знаю, но это – потом, а пока давай, сделай что-нибудь!
Не знаю, что помогло, не знаю, сколько все это длилось. Небо упало на город, и звезды прокололи облачный покров, когда мы прогремели по заставе. Конь не стал перескакивать опущенный шлагбаум, а вломил по нему копытом. Тот треснул, осколки брызнули в разные стороны. Стражники охнули. Я бросил в них цепью, на которой болтался медальон-пропуск, и мы влетели в город. Браслет на левой руке медленно тускнел; конь захрипел и замедлил полет, последние клочья тумана выпутались из ошметков плаща и ушли за спину. Я спустился на землю. Где-то там, на мосту, я оставил свой сон – вместе с едой, бочонком, удачно в кого-то брошенным, двумя ножами, повторившими судьбу бочонка, и факелами, большая часть которых застряла в глотках преследователей.
Из корчмы уже выскочил Портли и резво забегал вокруг нас.
-- Эй! Поводите коня! – на этот его вопль явились двое и попробовали было схватить Вихря под уздцы.
-- Он без поводьев! – завопил кто-то испуганно. Я засмеялся:
-- Сожрал по дороге… Не трогайте его, он сам сообразит…
Шатаясь, мы с Портли уложили найденыша прямо на стол в боковой комнате корчмы. Народу по позднему времени было немного. В основном, наш брат: проводники, охотники, пограничники. Кто-то уже побежал за водой.
-- Где тут низ, -- проворчал Портли, пока я тупо зевал в потолок, -- Где верх?
Вместе с несколькими доброхотами мы начали распаковывать сверток. Мешковину, листья неизвестно чего, и прочие обертки тотчас же сбрасывали в карантинную печь, около которой сноровисто шуровали два углежога. Я вернулся было в общий зал, к стойке, но реплики помощников показались мне слегка необычными:
-- …Этот парень в рубашке родился!
-- …Не женат? Ну так будет!
Я вздрогнул.
-- …Найти такую девчонку на тракте!
Пришлось подойти ближе. Портли обмывал из кружки явно женское лицо; куда там – еще девичье.
-- Вряд ли ее хотят нам подсунуть… -- негромко подумал вслух пожилой следопыт рядом со мной.
-- Не похоже, -- отозвался Портли. Следопыт смутился: он не хотел быть услышанным.
-- Чар на ней нет, -- сказал я. – Разве что ее собственные. Если Браслет мой хоть чего‑то стоит…
Вокруг по-доброму засмеялись. Я махнул рукой, еще раз зевнул и побрел спать. Сбежались горничные, и мою находку отнесли в ванную. На лестнице она очнулась – так мне потом сказали.
Я проспал восемнадцать часов, и это была последняя спокойная ночь в моей жизни. Сон мой так и не догнал меня. Ему повезло меньше – он не выбрался из болот; и кто знает, где он сейчас?
Когда я поднялся, пили за мою удачу. Отвертевшись двумя стаканами, я вышел во двор. Пить или есть не хотелось, и под сердцем было отчаянно пусто – словно вот только что скрылся из виду корабль уплывающего в далекие земли друга.
На ступеньках крыльца сидел Портли. Вид у него был крайне озабоченный.
-- Я давно тебя жду…
-- Погоди! – перебил я его. -- Зачем меня вызывали, да еще так срочно?
Портли махнул рукой: дескать, без тебя утряслось, и я простил Кругу четыре дня скачки сквозь Болото. Когда меня звали, я был нужен. Теперь же хорошо, что я здесь живой и здоровый; прочее – потом.
-- Так вот, сударь мой, я тебя давно жду. Ты знаешь, кого подобрал? Вчера, когда мои девочки вымыли ей голову…
Я молчал.
-- Гляди! – Портли протянул мне на ладони изящный серебряный перстень с прочерненным узором.
Я продолжал молчать.
-- Горничные нашли его, когда испаряли в карантине воду от мытья… Когда карантинная стража… Ну, ты знаешь, какой там народ дотошный…
-- До тошноты – кивнул я, и Портли посмотрел на меня неодобрительно: 
-- Нашел время шутить. Чей это перстень?
-- Чей это перстень? – переспросил я. Весь Лес знал, чей это перстень. Так же, как мой браслет не признает ничьей руки, кроме моей, так и найденный перстень не останется добром ни у кого в целом свете, кроме только одного человека.
И человек этот – Королева Вереска, Государыня Заповедных Земель… Откуда, кстати, родом мой норовистый ехидный конь.
Тьфу, бред!
-- Верните ей перстень, и скорее, -- Я поднялся с крыльца. – Я схожу к начальнику гарнизона и в ратушу. Если здесь в самом деле Королева Вереска, им следует узнать об это побыстрее.
-- Ты хоть завтракал?
-- Два раза. А вчера вечером по ошибке вместо спальни забрел на чердак.
-- И вместо чтобы выспаться, сожрал почти целый окорок! – фыркнул Портли. – Вы, Пограничники, самого меня скоро сожрете. Оно бы и ничего, так вы же, гады, все норовите в долг или на халяву…Ну, беги. Вляпался ты, парень, по самые уши…
-- Вы не могли бы проводить меня к бургомистру?
Мы так и подскочили. Девчонка (а одеваться умеет, и выглядит здорово – только бы не проговориться) на моем коне (как Вихрь чужого человека на спину пустил? Я полдня с ним поладить пробовал… А коня кормили? А спину ему мыли? А… Ладно, потом…) прямо у крыльца. Портли вытаращил глаза и судорожно ощупывал на поясе единственный ключ от карантинной комнаты.
-- У вас та-ак здорово! – она закинула руки за голову и потянулась в седле; (ну, хоть без поводьев она все-таки не ездит)
-- Такая уютная комната… Такие прочные, надежные двери… Такие маленькие, высокие окна… А как изумительно в тон всей обстановки подобраны занавески! Дли‑и‑инные занавески…
И подмигнула, ведьма.
Портли вышел из оцепенения и спросил почти жалобно:
-- Может, она хотя бы принцесса? А то королева… По занавескам!!! (А занавески не ближе, чем из Юнграда. И стоят, наверняка, очень дорого.)
Я покачал головой. Чисто тебе шебутная девчонка на веселой прогулке: занавески… как интересно! А это что? Ой – седло! И конь… Я даже знаю, как седлать. Ну, поедем, покатаемся!
Если бы я не подобрал ее там, куда сам уже боюсь возвращаться, я бы о ней так и думал: забавляется. А сколько лет она не бывала дома?
-- Нам надо ехать. Отдай ей перстень, -- сказал я, так ничего и не придумав. Затем посмотрел вверх: мир облаков и Леса торжественно плыл надо мной. Он примет, что бы со мной ни случилось; и значит, все было не зря, все было верно.
И то, что Вы сейчас подумали, тоже правильно.

Сказки города Ключ.
История четвертая.
Страшная сказка.
Человек вошел в лес и сразу почувствовал, что ему стало теплее. Снаружи, в поле, стоял промозглый день, снег и грязь перехватывали горло дороги, лужи душили ее, и она извивалась между холмов, словно стремясь сбросить с себя ощущение бесконечного мозжащего холода.
Человек привык думать обо всем, что лежит вне леса, как о наружных вещах. То, что находилось в лесу, было своим, известным. Возвращаясь в лес, человек совершенно осознанно возвращался домой. Вот и сейчас, чуть только войдя под деревья, путник почувствовал себя лучше — хотя на самой опушке леса воздух был нисколько не горячее, чем в холмистых полях. Он остановился, присел под раскидистый дуб на небольшую сухую горку при узловатых корнях, глубоко вдохнул, расправил плечи и, наконец-то, перестал горбиться и дрожать от холода.
Потом он легким движением поднялся, поплотнее запахнул на груди потертый бурый плащ из грубой кожи, и решительно зашагал в глубину леса.
***
Мы все сидели за партами и ждали, когда же учитель соизволит отпустить нас домой. На этом уроке он лгал больше обычного. Мне не терпелось спросить его, почему и зачем — Учитель Кин вовсе не глуп; он наверняка заметил, что и я, и мой сосед ему не поверили. Но он также не мог не заметить, что мы промолчали, из чего наверняка сделал вывод, что мы будем спрашивать его после — или донесем на него, как один из выпускников донес на Серда Мехеддина. Мехеддин пришел с севера, никто не мог поручиться за него здесь. Поэтому доноса правитель не стал и разбирать — махнул рукой, и по этому знаку Серда бросили в пропасть, только его нездешние башмаки рубчатой подошвой сверкнули над обрывом.
Наконец Кин Нагата поднялся и объявил нам, что все мы вольны идти, куда пожелаем, а с занятиями на сегодня все.
— А Вы, молодой человек, — Кин хихикнул, — Ор-рел наш, дон Р-рыба! — с видимым удовольствием произнес он мое имя, — Вы будьте любезны задержаться, — он ловким движением выхватил из-за спины розгу, обещанную мне еще на первой сегодняшней паре, — Я собираюсь напомнить Вам некоторые — х-хи! — грамматические формы. А то как бы Вы не опозорили нашей школы Вашим — га-га! — левобережным произношением. Все вон!!! — вдруг заорал Кин, выпучив глаза, и класс, который был готов заржать, поспешно, гнусно хихикая и давясь этим грязным смехом, потек в узкие двери, в мрачный, затхлый, сырой коридор пещерного города, и дальше, дальше — по своим конуркам с окнами в кратер —  или наружу, по сторожевым вышкам. Кин Нагата выглянул следом, удостоверился, что никого нигде поблизости нет, выдохнул, и крутанул розгу в воздухе классическим движением для сабли-шамшера: вниз, кистью, потом с выходом на замах, из-под руки резко вверх, и только затем обходным неуловимым движением — по дверному замку, с оттяжкой. Будь это закаленная медвежья сталь, замок бы развалился надвое, но в руках у моего наставника была лишь лоза.
— Садись, Рыб божий, — фыркнул учитель, и я с облегчением развалился на учебной скамье. Сидеть полдня по струнке здорово утомляло. Нагата захлопнул дверь и наложил замок.
— Вижу по глазам, что хочешь спросить. Ну?
— Зачем лгали, Учитель Кин?
— Так ты заметил?
— Не я один заметил. Сосед мой... 
— Соседу своему завтра покажешь шрам. Тот, который тебе Синяя Плеть оставила. Красивый шрам, развесистый, как дубль хороший. Только что стойку на руках не делает и не танцует.
— Хороший как что?
— Как дуб! Покажешь шрам. Скажешь, что я все про него, стукачонка, знаю, и что, если пискнет, будет и ему то же. А теперь спрашивай, спрашивай...
И я спросил. Про все спросил. Не противно ли ему лгать, выставляя нашего князя наместником божиим. Правда ли, что за нашими горами есть другие, и весь ли мир плоский, и кто урчал сегодня утром в глубине горы.
Кин долго молчал, обдумывая, по обыкновению, свой ответ, я же разглядывал комнату. Стояли в ней наши учебные столы, лежала на столе учителя Книга Правил, Устав Гор, Письма Богов, и другие необходимые книги. По углам располагались приборы и приспособления. Некоторыми из них — компасом, астролябией — блин, язык сломаешь — мы уже пользовались. Но большинство трубок на ножках и без, таращащих свои лупоглазые стекла, кругов, треножников, знакомы мне не были, и я с трудом догадывался об их предназначениях. Еще на стене,  напротив единственного треугольного окна, находился большой занавес с вышитым или вытканным на нем родословным древом нашего князя, который когда-то был близок к самому Верховному через какое-то там родство. Кого из князей сейчас собираются избрать новым Верховным, никто толком не знал, да и нас, учеников, это мало беспокоило.
Наконец, Кин заговорил.
***
Следующий серьезный привал человек сделал на тихой прогалинке в закрытой от ветра ложбине. Человек вынул из мешка небольшой кусок хлеба, поменьше —  сыра, совсем маленький — мяса, и не спеша пообедал. Запивать было нечем, и, видимо, по этому поводу, человек горестно вздохнул. Затем он принялся собираться, не глядя на то, что уже темнело. По тому, как медленно он это делал, как тянул время, без конца застегивая, подгоняя пряжки на своих высоких дорожных сапогах, как зябко кутался в поношенный, но вычищенный плащ, наконец, как преувеличенно внимательно осматривал свой нож, становилось ясно, что он или не хочет продолжать путь, или отчаянно боится этого. А еще по безукоризненной чистоте и по тому порядку, в котором содержал он одежду, наконец, потому, что даже еда в его мешке была где-то когда-то загодя заботливо нарезана и предусмотрительно уложена, так, что только вынимай да ешь, можно было предположить, что человек этот любит и умеет приготовлять свои свершения, и что для него половина праздника — это начистить, вымыть и расставить все по местам еще за два часа до первых гостей. Теперь же видно было, как за всеми эти привычными чистками, осмотрами, отряхиваниями человек прячет недовольство, опасение, горечь: чисто одет, да для кого? В порядке вещи, а чего ради? И стоило ли вообще?
Но, как ни боялся, как ни стремился оттянуть продолжение, человек, видимо, хотел сделать то, за чем шел. Или его гнал долг, так что снявшись, наконец, с бивака, человек не стал жульничать с судьбой. Это стало ясно по тому, как легко, скоро он зашагал, почти побежал, дальше, глубже, в заболоченный лес, в хлюпающую сгущающуюся темноту. А еще по тому, что он не оглянулся ни разу.
***
Пещерный город спал; пронзительное-холодное небо неотвратимо разъедало горы жгучим морозом. В расселинах расширялась замерзшая вода, и каменные громады, на вид такие прочные, угрожающе трещали под напором ледяных клиньев, и от этого звука часовые на сторожевых вышках ежились и вздрагивали.
Население городка состояло из пары тысяч человек, которые добывали уголь, руду, драгоценные камни в недрах Горы. Потом все это частью тут же использовалось в кузницах, частью продавалось вниз, в обмен на еду. Еды в городке всегда не хватало, и те, кто не имел семьи, или наглости или силы или мощного покровительства, или хитрости, или еще чего-нибудь в этом же духе, чаще прочих ходили голодными. Зато всяких разных материалов и приборов в городке всегда было вдосталь; равно как не было недостатка и в искусных мастерах. Мастера не голодали; но пока еще станешь мастером!
Школьного учителя тоже кормили не особенно, но все, что у него имелось в доме, он выкладывал на стол, если приходил гость; какой гость, для Кина не имело значения. Сейчас вот сидел у него только я, и мы продолжали начатый в классе разговор. Кин начал с простого объяснения, зачем лгал нам на уроках — чтобы мы проще приспосабливались к текущему состоянию мира; говоря яснее, он нас пожалел. И с каждым его словом я видел, что доля правды в его поступке была: впрямь, жить уважаемым мастером пещерного города в сердце Горы под властью неимоверно мудрого и ослепительно великолепного правителя куда приятнее, чем знать. Знать, что мы — задворки, осколок, обломок, обрывок, ломтик, краешек пепелища громадной Империи прошлого, в которой всем хватало всего. На чем Империя держалась, Кин не знал и сам; я было усомнился в его словах, однако тотчас же перестал: мысли я читать не умел, но чувства наши пещерники улавливали четко; в забое без этого чутья никуда. И чутье подтверждало — Кин верит во все, что говорит. Значит, Империя и правда была. И где-то в горах и лесах ее крепости, клады вещей, оставшихся от прошлого. И, если есть на свете белом вот этакий Кин Нагата, значит, есть и люди, которые сказали ему то, что сейчас он говорит мне.
И другого пути, чем к ним, у нас сейчас не было: слишком велико желание применить кусок-другой старого знания. Рано или поздно не удержишься, блеснешь — сперва позабытым умением,  а там и подошвами над обрывом. Или по доносу, или — как еретик, или просто как непонятное явление, которое, возможно, окажется опасным для города в будущем. Возможно, и не окажется, но так спокойнее. Поэтому мы собрались уходить и ушли быстро: только завернули мешочек с остатками ужина, и оба влезли в тяжелые прочные куртки для переходов по горам сверху. Эти куртки назывались у нас наружными. Кин взял мешочек, мне нести оказалось нечего. Прощаться ни мне, ни ему было не с кем, (то-то и уходить мы легко решились) так что мы просто прошли по душной заброшенной штольне (в теплой наружной куртке это особенно неприятно) и вышли наружу выше по Горе, чем наш город. В этом месте из-под земли постоянно валил клубами пар, и вниз по Горе отсюда сползал тускло-серый сырой язык тумана.
***
Туман окутывал болото на уровне пояса, и маги нащупывали дорогу посохами. Срезать для этого палку попроще не было с чего: мир вокруг состоял из гнуса и воды. Насекомые облаком колыхались вверху, а пахнущий гнилью пар подымался от невидимой воды снизу. Черно-белый слоеный пирог; Левобережье, затопленное бесконечными дождями. Деревья уже почти все сгнили и попадали; по ним-то сейчас люди и шли, потому что кочек было негусто. Один из магов был медведь, коренной здешний уроженец. Дорогу он частью помнил, частью чуял, частью нащупывал. Двое других были Следопыты и тоже могли кое-что предвидеть в плане безопасности дороги. Так что отряд продвигался. Вот только очень уж медленно.
***
Медленно осела на землю тьма. Сумеречное время тянулось долго и тревожно. Человек шагал теперь неспешно, размашисто, часто останавливался, принюхивался, прислушивался. Лес вокруг него постепенно сходил на нет, почва делалась все мягче и ниже, и болотной сыростью пахло с каждым разом отчетливей. Звуки ночного леса отходили все более за спину; а спереди по ходу не долетало практически ничего. Иногда, правда, чудилось словно бы чье-то множественное дыхание или хлюпанье воды под тяжелыми шагами большой компании; но всякий раз человек соображал, что стук собственной его крови в жилах слышнее всех этих звуков, следовательно они всего лишь померещились. Будь над болотом хотя бы ветер, разобраться в запахах и звуках труда бы не составило; но ветра-то как раз и не было. Человек вышел на опушку и разом раскрылось перед ним черно-белое звенящее озеро: до головы болезнено белесый слой испарений, а выше колеблется и зудит комарье, да столько, что и неба не видать. Поспешно погрузился он в этот пирог, нижний ярус раздался перед ним и долго не хотел смыкаться позади, и по следу ночного путешественника ножевым разрезом в белой подушке протянулось черное узкое ущелье.
***
На Ущелье Кин так и не оглянулся. Я же постоял немного на камне над поворотом, да и то холод как-то не дал мне расчувствовать: вот, из дома ухожу. Я тогда еще верил, что вернусь скоро. Если бы я знал, кто мои мать и отец из почти двух тысяч населения города, я бы, может быть, плакал. Или не ушел бы. Не знаю.
Мы с Кином Нагатой шли на восток, все глубже в горы, все выше, все ближе к тому месту, где в погожие ночи горела зеленая большая звезда, насылающая на землю ветер. Мы приближались к родным местам Нагаты, и это было видно особенно отчетливо по его лицу: он все чаще улыбался, а его кривая ухмылка куда-то исчезла. Шли мы ночью, под луной и звездами. Во-первых, опасались пограничников, во-вторых, спать ночами мы не могли из-за холода, а костер жечь было не из чего, горы чем выше, тем меньше в них растет. Так что отсыпались мы днем, прямо на нагретых солнцем камнях, благо, солнце не скупилось. А вечером мы, как волки, натягивали на себя темно-серые куртки, прыгали, вслушиваясь, не позвякивает ли на нас какая-нибудь металлическая вещица, пряжка или застежка, и неслышно ставили ноги на тропу сегодняшней ночи. На привалах Нагата говорил, а я слушал. Его слова были неправдоподобны, дики, ужасны... Но и беспощадно логичны. Только теперь я понял, почему нас учили, в основном, логике, умению слушать, умению задавать правильные вопросы, и почему нам не открывали знаний просто так, а натаскивали на них, как охотничьих зверей сначала натаскивают на подранках. Цель учителей типа Кина была научить нас искать и находить знания самим — и доверять тому, что мы нашли, каким бы неправдоподобным это ни покажется на обычный взгляд. 
Цель других учителей, да и вообще большинства людей там, в Ущелье, и вообще в том государстве, из которого мы вырвались — теперь только я понимал, почему Кин так говорит! — цель этих людей была другой. “Может быть,” — говорил Нагата, — “Даже куда правильнее нашей.” Но я всякий раз вспоминал хихиканье, с которым класс уходил в темноту, считая, что оставляет меня на растерзание розгам, и как-то сомневался в его словах. “В том месте, куда мы придем, люди ничуть не лучше,” — так отвечал Нагата на мое сомнение. Я же опять не верил, ведь откуда бы тогда взялся сам Кин? Кин теперь не отмеривал ответы, а говорил много и подробно, а я все спрашивал, неужели там, куда мы идем, у нас не будет времени поговорить... А Кин сказал, что, может быть, не все дойдут — а нас только и было двое — и я опять надолго замолк.
***
В мутном воздухе проявилась темная фигура. Когда она приблизилась, стало видно, что это человек, закутанный в плащ, и что под плащом у него что-то тяжелое и одновременно объемное, такое, что неудобно держать в руках. Болото под его ногами хлюпало и смачно чавкало. Падай, миляга, — просило болото, — Ты только упади, а уж я тебя ждать не заставлю.
Человек не остановился, прошагал с уверенным выражением лица, но заплетающимся, усталым шагом. Затем из тумана появился второй, третий, еще группа, и еще трое, и еще четверо, взявшиеся за руки, как пьяные гвардейцы на прогулке. Так же они шатались, так же, когда упал один, все прочие тоже едва не рухнули в грязь. Кое-как устояв на ногах, они все доплелись до островка, выглядевшего посуше и побольше прочих кочек, и там повалились прямо наземь. Потом один из них рывками поднялся на колени, с видимым усилием встал. Вынул откуда-то из глубины одежд кожаный мешочек, а оттуда что-то очень маленькое, и долго вертел непонятный предмет перед глазами, стремясь нечто разглядеть на нем. Мир между тем чуть посветлел. Странная компания зашевелилась. Видимо, восход солнца имел для них какое-то значение, потому что трое из них засуетились вокруг человека, принесшего неудобную тяжелую вещь — помогали ему установить ее примерно посередине островка. Другие между тем, тяжело ступая, разошлись вокруг и встали кольцом, лицами наружу. Кто-то в кругу принялся высекать огонь.
Внезапно рванул ветер, лежалую облачность слегка проредило. Стало немного виднее по окрестностям: чахлая болотная растительность, низкие кустики, жухлая трава, деревьев нет, сыро, тускло. Недвижимая черная мертвая, гнилая вода, от которой уже темными облаками поднималась вонь и комарье. 
***
Кроме звенящего облака комаров на поляне не было никого и ничего, а человек, похоже, ожидал найти здесь кого-то или что-то, знакомое ему. Не то, чтобы не был он знаком с комарами — скорее, напротив, успели прискучить друг другу — но, видимо, шел гость все же не к ним. Во всяком случае, комарам он не обрадовался. Недоуменно пожал плечами и внимательно огляделся вокруг. Поляна, в центре которой он стоял, имела круглую форму, а вокруг грозно шумел крепкий еловый лес, в самый раз душу черту продавать — если бы на душу путника хоть такой покупатель позарился. Трава на поляне была вытоптана во многих местах, дерн взрыт чьими-то ногами, но те ли это были, кого человек ожидал здесь найти, либо же просто дикие звери, по характеру следов различить было никак нельзя. Человек хмыкнул, встал на колени и внимательно разглядывал следы некоторое время.  Вдруг он резко вскочил и одним движением махнул на край поляны, под еловые ветви, и замер там, сторожко прислушиваясь: где-то совсем рядом глухо и яростно взревел боевой рог.
***
Звук рога еще затихал над болотом, а маги уже все были на ногах, принесенный каменный алтарь гордо торчал посреди островка, и пылал факел в руках распорядителя обряда. Таиться больше не было нужды: на след их опять напали, но, судя по сигналу рога, враг был на достаточном отдалении, чтобы маги успели совершить то, зачем добирались. Распорядитель хрипло, торжествующе рассмеялся — не как книжный пропыленный мудрец, а как азартный игрок на банке — и нараспев произнес:
— Вот собрались для ритуала... — и маги отвечали ему поочередно:
— Зонтгори...
— Менсси...
— Сунг Сам...
— Нисо... — и, в числе прочих, человек, принесший тяжелый камень под своим плащом, он волновался заметно больше других:
— Кин Нагата.
***
Кин Нагата оказался магом и наследником многих знаний старого мира. Переварить это оказалось потруднее, чем умение летать. Сначала я думал, что колдунами там были все. Понять, чем наследники имперских знаний отличаются от самих имперцев, поначалу оказалось тяжеловато. Все, что я знал, полезло по швам, многажды рвалось, а, когда, наконец, склеилось, то выглядело очень странно, с дырами и прорехами, незаданными вопросами, и сплошь исходило ужасом перед размерами и величием яркого внешнего мира. Как сказал Нагата, даже в наружную куртку от такого не спрячешься. (К слову, эта его присказка вошла у нас в поговорку еще когда я жил в Ущелье) Для себя же я уяснил вот что: давным давно Империя была велика и покрывала весь континет. А на других континентах, соответственно, были другие Империи. (Как  будто одна была недостаточно ослепительна!) И они, понятно, не поделили мир. Чем они друг друга угостили, я до сих пор не понимаю. Но последствиями оказалось все это: наша горная держава с ее князьями, состоявшая из шести-семи горных долин, которые даже на окраине Империи считались когда-то задворками — местом, куда имперцы (язык не поворачивался называть их людьми) прилетали (долго не мог поверить, что они тоже ходили ногами) просто отдохнуть — все равно, как я выглянул бы на уступ полюбоваться звездами. А на восток от нас огромный горный массив, а за ним лес, настолько большой, что его можно перейти только за два-три месяца непрерывного путешествия, а вокруг множество государств, правителей... Людей, наконец! В первый раз, когда Нагата занимался разведкой дороги и смотрел в свой кристалл, я из любопытства глянул через его плечо — и отшатнулся, потому что я — увидел. Увидел глазами весь мир с высоты доброй вершины, и облака не мешали. Мир был цветным. Яркие желтые пятна полей, лесов, просто луговой зелени, синие руки рек, наши серые горы — у нас тут все всегда было серым, яркие камни попадались редко, их отдавали князю, или еще выше. Даже наши звери — пепельно-дымчатые охотничьи ирбисы — резко отличались от броских, полосатых тигров. Только волки, закидывающие головы к небу, словно отвечающие моему взгляду в кристалл, были узнаваемого, близкого, привычного серого цвета.
Нагата обернулся, заметил, что я наблюдаю, запрещать не стал, но тотчас принялся смешивать что-то в своей фляге, а когда я насмотрелся и оторвался, заставил меня полфляги выпить. И только потом спросил:
— Что ты видел?
Я молчал, мотал головой, приходил в себя. Потом, наконец, тихо сказал самое важное, что я тогда понял, почувствовал всем собой сразу, от глаз до пяток:
— Мир — цветной!
***
Цветной туман растекался от островка концентрическими кругами, и там, где он касался болота, болото мгновенно высыхало и съеживалось. Ярко-белый пар рвался в небо, завиваясь крепким жгутом, вокруг острова вздымалась сизая, бешено вращающаяся спираль. Ритуал летел, как на крыльях, земля под алтарным камнем уже начала пробуждаться, и легкая дрожь ее стала ясна уже всем присутствующим: земля поднималась, а воде суждено было уйти с этих земель надолго. С магов спадала усталость и грязь — комьями. Хоровод несся то в одну, то в другую сторону, распорядитель сыпал заклятьями, как хороший боцман крепкой руганью, маги отплясывали кто во что горазд. Сунг раскатисто смеялся, а Нагата, швыряя в костер новые порции снадобья, притопывал и орал: “В лесу родилась елочка!” — и перечислял всех ее родственников до седьмого колена и третьего этажа включительно. Сила стекалась к алтарному камню, преломлялась в нем, отражалась по магам и вливалась в землю через каблуки их сапог, ноги, лапы. И земля поднималась, вырастала в плоскогорье, чтобы сбросить, столкнуть с себя язву болота, чтобы стоялая вода слилась в реку, чтобы не было больше гнилого пара. Наконец, все маги опорожнили свои сумки с травами и исчерпали запас заклятий. Они могли бы закончить ритуал и сбежать сразу же, как только земля отозвалась на призыв — все прочее произошло бы само по себе. Но магам до смерти надоело скрываться в грязи. Никто из них не отличался робостью, и каждый предпочитал встречать врагов лицом. В то время, когда они несли алтарный камень к сердцу Больших Болот, они не имели права вступать в бой со слугами Болотного Короля, и эта необходимость молчать и таиться, оставлять друзей на верную смерть ради того, чтобы сбить погоню со следа, задержать, перенаправить преследователей... Маги не любили походы. Почти все они были здесь не своей волей, а по приказу. И теперь они все-таки сделали, что следовало — а сами они не верили, сомневались в успехе до того самого момента, когда совсем недалеко — но все-таки в стороне! — взревел рог погони, и каждый из магов сказал себе: теперь мы успеваем! Вот они и неслись вокруг алтарного камня в исступленной пляске, которую никто из них не позволил бы себе нигде и никогда больше, одновременно радуясь удаче, и, заодно, прощаясь. Едва только погас факел, а полосы цветного пара поблекли, вокруг островка разом проявились из молока преследователи: громоздкие твари, больше всего похожие на черепах, поднятых на задние лапы. Болотный Король создавал их как бойцов, и во многом преуспел: грудь и спина в жестком костяном панцире, ростом на голову выше человека, массивные, сильные, в обороне хладнокровные, терпеливые, как всякая рептилия, и такие же молниеносные в атаке. Они не спеша обошли остров со всех сторон. Разбуженная земля дрожала и шаталась, но это мархнусов не беспокоило. Перед атакой они замерли на мгновение, а потом разом прыгнули вперед, в центр кольца. Нагата ударил того, кто был ближе, попал в крепкий костяной панцирь, и его оружие хрустнуло. Тогда он нырнул в трясину, схватил тварь за толстую, еле-еле обхватить ладонями, дубоподобную ногу, и рванул на себя. Монстр опрокинулся навзничь, и вскочивший на алтарный камень распорядитель Инетгейт всадил ему в голову огненный шар. Нагата подхватил освободившийся топор, не пытаясь встать, рубанул кого-то слева от себя. Инетгейту подсекли ноги и он обрушился на голову мархнусу с рогом на перевязи, сигнальщику, или начальнику, и попытался ударить того ножом в горло. Удачно ли, Нагата никогда не узнал. Разгибаясь, он прикрыл Зонтгори справа и принял на рукоятку топора предназаначавшийся последнему удар. Этот удар швырнул Кина прямо под ноги группе из трех монстров, добивающих великана Сунга. Средний запнулся и потерял равновесие. Сунг последней оставшейся рукой ударил его по загривку, но и его клинок сломался о панцирь. Правый мархнус полоснул Сунга по шее сбоку, великан постоял немного, и рухнул прямо на Нагату, сильно ушибив его рукоятью сломанного оружия. Последнее, что Нагата видел, был труп Зонтгори, который мархнусы рвали на части плоскими желтыми зубами.
  ***
Рваный труп под ветвями человек увидал почти сразу, как дошел до площадки на вершине горы, и тотчас взял в руку длинный нож с прямым лезвием, заточенным на треугольник. Человек встревоженно завертел головой, но больше никого не увидел. Однако к трупу он не подошел. Рог неподалеку проревел еще раз, захрустели ветки. Человек мгновенно вскочил на ветви ближней елки, забрался повыше, чтобы снизу понезаметнее, наскоро застегнул вокруг дерева свой пояс и приготовился наблюдать. От окружающего гору болота поднимался туман, солнце уже встало, и серый предрассветный мир приобрел плоть, объем, форму и цвет. Человек с удивлением заметил, что ель, на которой он сидит, сизо-зеленая, почти что лиловая, а шишки на ней нежно-розовые, как свечи. Взрытая земля на поляне внизу жирно чернела на фоне серо-зеленой, покрытой седой росой, травы. Кремовые стволы и ветки елей у самой земли словно кто углем посыпал, и, наконец, под елками лес устилал бурый ковер прошлогодней иглицы. Небо затягивали облака разных оттенков серо-фиолетового.
Между тем треск и хруст приближался. Снизу, от болота, сквозь подлесок проламывался отряд мархнусов. Человек подумал: это, должно быть, те, что трубили. Они нашли и убили этого на поляне — тогда-то рог загремел в первый раз. Затем они, видимо, загнали его спутников к болоту, чтобы использовать свое преимущество. А теперь вот возвращаются. Когда они уйдут, надо будет осторожно пошарить там, внизу.
Воины Немытого Короля прошли через поляну не останавливаясь, не глядя по сторонам. Засады они, очевидно, не опасались. Еще дальше рог снова захрипел, это, видимо, был уже какой-то более сложный и важный сигнал, потому что разом отозвались пять или шесть рогов со всех сторон, во всем, окружающем гору, болоте. “Вот это так так!” — подумал человек на елке, —  “Как же я прошел через такую облаву, да еще ночью, я же в темноте не вижу, не то, что эти. Разве что ночью их еще здесь не было, они, вероятно, прибежали по следам и прибежали не цепью, а плотной группой, как у них в обычае. Прибежали с востока, и только от горы разошлись в разные стороны — а я подошел с запада, я помню, как долго блуждал ночью вокруг Наммирентовой Трясины. Это меня и спасло, иди я прямо и быстро, встретил бы их всех в самый раз на Волчьем Взлобке. Там бы меня и сожрали,” — человек передернул плечами и почувствовал, что взмок от страха.  Он сидел на елке, пока все вокруг не затихло, потом аккуратно слез. Подошел к трупу, осмотрел его, заметил второй, перешел к нему, от него увидал сразу много тел, грудой, вповалку, словно бы они все перед смертью вырывали что-то друг у друга из рук, а потом падали на предмет спора. В очевидном ужасе и расстройстве — похоже, узнал кого-то в кровавой каше и понял, что уже ничем не поможешь — он повернулся и зашагал к болоту по протоптанному мархнусами следу.
***
Следы Кина Нагаты я потерял где-то через год после того, как сам стал магом. Теперь я уже мог понять, что способность к магии проявляется в людях из-за мутаций, а те — из-за взбесившегося генотипа; да и как бедному было удержаться! Империи прошлого обменялись такими подарками, что ое-е-ей, и мало еще лучевого оружия — но искусственно созданные болезни! Но целый огромный лес, который Империя в мирное время использовала только ради выведения разумных зверей! Во время войны клетки сторожить стало некому, все пробные создания тотчас разбежались, а что делали их для боя, то позаботились и о вооружении, и о кровожадности, а как ими собирались тогда управлять, теперь уж не спросишь.
В этом лесу теперь мы и жили,  и каким же пестрым было его население даже здесь, на правом берегу Туманной Реки! А на низком, заболоченном Левобережье творилось и вовсе нечто кошмарное. Потому что многие мутанты вдобавок к своим способностям обрели еще и немалое долголетие, и вырвались к власти. С другой стороны, в некоторых местах оружие империй почти не применялось. Мутаций там почти не случилось, и люди в тех местах магов здорово боялись, с непривычки и по незнанию. Например, город Ключ, далеко на юг от нас на побережье Хрустального Моря. То, что Кин обозвал инфраструктурой — то есть, дороги, трактиры, порты, гостиницы, устройства для других способов связи — все это было так крепко разрушено, что мутанты, вопреки прогнозам расселились не очень широко — даже за те две, (почти три) тысячи лет, прошедших от гибели Империи.
Все вместе взятое породило такой кошмар, как долголетнее правление одного мутанта в какой-нибудь стране. Времени у него было вдоволь, и он мог не спешить ни с чем. Если его не приканчивали собственные потомки, или магические эксперименты, или не одолевал старческий маразм, он мог править и вечно, и деваться от него было просто некуда. Я так понял, что именно поэтому во многих краях ничего не менялось так долго. Но, с другой стороны, старые знания, и в их числе системный подход к некоторым вещам, совсем не умерли. А это накладывало на создавшуюся картину совсем уж дикий отпечаток.
***
Отпечатки лап привели человека прямо к месту боя вокруг алтарного камня. Путник обошел его кругом. Луж и грязи на месте схватки уже не было. Земля поднималась неощутимо, плавно, и, хоть и не слишком быстро, но вокруг горы ширилось сухое кольцо, расползалось по болоту, как огонь охватывает груду хвороста. Пахло прелым листом, и, почему-то, терпким вином последнего урожая. Пророкотал гром; откуда-то шла гроза. Теплело прямо на глазах. Человек горестно покачал головой, осматривая убитых. Тот, с кем он пришел поговорить, лежал там, наверху, на поляне, лицом в дерн. А теперь еще и другие, неизвестные. Но... Но! Рисунок мозолей на торчащей из груды тел ладони показался человеку знакомым. Он оттащил в сторонку тело великана с отрубленными руками, наклонился — и отшатнулся. Кин Нагата резко сел и вслепую махнул перед собой топором, который не замедлил вылететь из затекшей руки. Нагата выругался. Человек также. Нагата остановился, не веря своим глазам, поднялся — человек подал ему руку, не отводя от него обалделого лица, помог встать.
— Извини, —  сказал Нагата, — Извини меня, ученик.
— Надо уходить отсюда, и быстро, — ответил тот. 
— Ты нас искал? — Нагата огляделся, — Кто-нибудь еще? — спросил он без особой надежды. Ученик еще раз посмотрел вокруг. 
— Все прочие мертвы, я каждого трогал за руку, — он вздохнул, — А хотел я поговорить с Нарфагом, моим знакомцем в Большом Совете Левобережья. И знаешь, учитель, что я увидел? Весь Совет Левобережья, все, кто обладал хоть сколько-нибудь весомой властью в этих землях до прихода Владыки Грязи, все, все они там, — он махнул рукой в сторону горы, — И все мертвы. Их убили, похоже, те же, что и вашу группу. Была облава. Но я не пойму: их охраны не было. Не было даже личных телохранителей каждого. Как так они позволили всех тут собрать? Как дали себя убить?
Маг выдохнул с присвистом.
— Сейчас я не могу думать. Голова как пивной котел. Надо похоронить их, — он обвел глазами участников ритуала, который обошелся Лесу так дорого. Сейчас попробую, — его лицо закаменело, выступили капельки пота. Он попытался сделать магический жест и рухнул без сил. Ученик сорвал флягу с ближайшего трупа, отломил пробку и сунул горлышко магу в рот. Через некоторое время тот открыл глаза и с видимым напряжением привстал на одно колено, а потом и в рост.
— Я не могу, — совсем тихо произнес он, — Бросать их тут никак нельзя, а могилу делать долго. Огнем, наверное, только у меня уже все.
Ученик молча кивнул. Сделал жест, пробормотал фразу — сверху  упала молния, яркой синей сетью обвила чахлый тростник, слежавшийся ил, поднятый на поверхность и пока еще мокрый, как губка, торф. Раздался знакомый обоим звук треснутого неба; все вспыхнуло жарким пламенем.
— Бежим, — сказал ученик, — сейчас все сюда кинутся.
С этими словами он подхватил учителя на плечо и с неожиданной скоростью припустил вверх по склону, к дороге на запад. 
***
В городе Ключ открывали новую набережную. Торжественно открывали. Был бургомистр, были богатые купцы и гильдейские старшины. Но героем торжества оказался мастер Кельма — глава гильдии строителей, которая только-только возникла. Набережная на Туманной Реке стала первой большой работой, ради которой пришлось иметь дело со всей гильдией строителей разом. Кельма Тесло из рода Крааноов ЛаакХаарских, не так давно приплывший сюда морем из своего родного города, из невообразимой дали, с другой стороны света, много положил сил на то, чтоб эта работа вышла хорошо. Теперь всякий мог видеть, что старался Кельма не зря, и что задуманное ему удалось.
Новая набережная понадобилась городу после того, как однажды в три ужасных дня Туманная Река взбухла неимоверно, снесла разом все восемь городских мостов, затопила берега вокруг на добрую милю или более, поглотив при этом несколько кварталов; ладно еще, что город не на самом берегу стоял. Реку по такому случаю прозвали Великой — как сказано в другом месте, “раз уж с одного ее берега другого не стало видно”. Почему и отчего произошло так, никто не знал и объяснить не мог. То же самое и относительно будущего: никто не поручился бы за спокойный нрав реки на год вперед. Поэтому набережная задумывалась одновременно и как дамба, и как паромная пристань, и как морской порт. И надо было признать, что Кельма свою задачу выполнил великолепно, и теперь краснел под градом восторженных воплей и все старался выпихнуть на люди кого-нибудь из своих помощников.
В самый разгар торжества на реке появилась лодочка без весел. Течение несло ее со стороны легендарного леса, с севера. Толпа умолкла разом, как обрезало. Тысячник войска городского, Хауберк Шрам, мигнул кому следовало, и к лодочке осторожно подошла малая галера береговой охраны. Спустя небольшое время на берег внесли совершенно седого, старого человека в просторном сером балахоне и такого же цвета сапогах. Был он настолько слаб, что сам не мог ни стоять, ни сидеть, поэтому его держали на руках.
— Кто ты? — был ему первый вопрос, но он не отвечал, и тогда принесли вина и воды, и влили в рот старику. Он очевидно оживился, от вина отказался, воду пил долго. Случившийся рядом врач сказал, что человек очень истощен голодом, и перекармливать его нельзя. Но старик неожиданно ясным, глубоким голосом отвечал, что задерживаться в городе он не станет, что он расскажет свою историю и будет надеяться на то, что ему позволят продолжить свой путь и умереть так, как он хочет. И он попросил, чтобы привели писца, и его слова остались бы для людей. Этому тщеславию сначала ухмыльнулись: будет вспоминать старый хрен, как жил и как не жил, а нам мало что слушай, так еще и пиши! Но приплыл-то он все же с севера, да и через лес, а о лесе никаких сведений в городе не имелось. Поэтому бургомистр Дебелий твердой рукой пресек разброд и шатания, и своему личному секретарю Флопп Девайсу приказал записать все. Старик благодарно посмотрел на Дебелия, еще раз глотнул воды и начал повествование внятно и раздельно, как объявляют приговор:
— Я маг Леса Кин Нагата. Я служил стихии воды и предал ее...
***
— Да что ты несешь! — я вскочил. Нагата поседел за две недели. Он становился все более хмурым, ел мало, и совсем не улыбался. Я пытался разворошить его душу так и эдак, но не сумел. Маг оставался хмур, и видно было, как рвется там, внутри, его сердце, и никакая иная боль от этой его отвлечь не могла. А почему, я не понимал.
Вот и снова он завел тот же разговор.
— Сядь, пожалуйста, ученик, — сказал мне Кин точно так, как когда-то, в Ущелье, в школе, когда мы оставались, словно бы для того, чтобы всыпать мне розог, а учились физике. Ожог от Синей Плети, то бишь от молнии, я получил именно тогда, неловко цапнув кондесатор, но красивый шрам так и не пригодился мне ни разу.
— Раз уж тебе приперло знать, я скажу, что произошло, — он и дышал уже со старческим присвистом, — Так как я вижу, что ты в случившемся ничего не понял. Я буду краток, говорить мне трудно. Не перебивай! — я и не собирался, но не спорить же с ним, — В Лесу до сегодня было два государства: Горный Берег и Левобережье, по разные стороны той реки, которую вот Великой и прозвали. Левобережье старше, крепче, многолюднее, но оно, во-первых, феодальное, а во-вторых, на них с востока прямо прессом давит Болотный Король, то бишь Владыка Грязи, или как там его еще. Способ у него такой: сначала стадо каких попало тварей, потом отряды мархнусов — это его гвардия, они хоть немного дисциплинированы. Потом тучи. Когда земля вся покрыта водой, он уже может дотянуться до нее своей магией. И вот после этого уже колонизация. После того, как захваченная территория покрыта водой, на ней крепка магия Болотного Короля, и Левобережье не в силах вернуть землю.
Теперь мы, Горный Берег, Исток Ветров, или, — он криво ухмыльнулся, тоже, как в прошлые дни, — Задница, как нас еще некоторые называют. Потому что откуда ветер дует?
— Ты обещал быть краток, — сравнение мне по вкусу не пришлось.
— А ты не перебивай. Мы республика. Пока еще. Пусть кривая и хромая, но действующая, живая. Мы начались, когда маги вылезли из своих нор, где хранили для вас, толстопузых, имперские знания, и впервые объединили волчью скорость, ежиное терпение и медвежье упорство под человечьей хитростью и подлостью. И теперь у нас есть шанс. По крайней мере, один закон у нас хорош.
Этот закон я знал, потому что он считался главным законом Леса. Численность армии Леса определялась только в тех, кто соглашался с этим законом. “Всякое действие, совершенное с кем бы то ни было без согласия последнего, именуется насилием и карается Обрывом. Имеющий при себе оружие не защищен этим законом”. Кин глотнул еще воды и продолжал.
— Когда мы запустил этот закон в Левобережье, там много кто от хозяев побежал к нам через Реку. Но это полдела. Потому что — Болотный Король. А у нас магов почти что нет. И вообще в Лесу населения — так мало, что и сравнить не с чем. Ладно. И вот мы решили вообще отрезать его от его стихии. От Воды. А это, — маг выругался, — Не только его, но и моя стихия. Его болота уже почти поглотили Левобережье. Вглубь не особенно, но вширь он до Реки мало-мало не дошел. Так что Лысая Гора, вот та, откуда ты меня вынес, в самом болоте, она ведь была в центре Левобережья, там у них было место власти, там и Совет собирался. А эти тоже не дураки. Как дело складывается, они видят не хуже нашего. И вот кто-то из них прикинул, куда дальше все пойдет — да и перебил остальных. Всех. Чтобы обезглавить. У них власть на верхушке держалась. Это у нас Совет советы дает, а правят все равно в каждом племени кто как хочет, вместе мы только на войне. А у них там все выучены, что сверху скажут, то внизу исполнят. Каста. А теперь этот кто-то верхушку — раз! И снес. Сам. Они потому и пришли без единого телохранителя, что звал их знакомый, человек их круга. Ведь высший круг в любой державе обычно друг другу не позволяет приводить на важные встречи телохранителей. А то кто-нибудь приведет мечей больше, чем у других — и готов новый властелин.
А что у них там до сих пор новый вождь не объявился вместо выбитых, так они ж сами ввели у себя кастовое разделение, а хороший правитель из ничего за два часа не сделается. На то наш неизвестный доброжелатель и рассчитывал. А все для того, чтобы некому было поднять Левобережье на войну с Горным Берегом или с Королем. И вообще, чтобы не война была, чтобы не Горный Берег с Владыкой Грязи грызлись на трупе Левобережья, а чтобы объединенный Лес против Болотного Короля, а если Горный Берег возможность соединения хлебалом прощелкает, то тогда Горный Берег против соединившихся Болотного Короля и Левобережья. Но чтобы на одну войну меньше, потому что Левобережью и так и так плохо. Вот только любопытно, может, даже, и не случайно наш ритуал и его план случились в одно утро. Кто их, богов, знает... — он закашлялся и попросил: — Дай еще воды. Так, хорошо. Может, Король искал наш отряд, а Левобережных испугала его активность. Может, наоборот. Но они увидели, к чему идет. А в Совете у них, как при любой власти, нашлись такие, кто костями лег бы, но не допустил бы мирного объединения хоть с Берегом, хоть с Королем, — маг опять закашлялся, потом долго молчал. И я в который уже раз вспомнил школу, и как там Учитель Кин обдумывал важные ответы. Но вот он продолжил ровным, нарочно обесцвеченным голосом:
— А у нас на Совете Леса давно еще принято было решение принести в сердце Больших Болот, которые тогда занимали почти всю территорию Левобережья, алтарный камень стихии Земли и призвать к нему Землю. Главная трудность была, как пройти незамеченными. Магов Земли, Огня, Воздуха, Жизни и Логоса в лесу не хватило, для ритуала надо девять-двенадцать магов, а требуемого уровня было только семь; да следовало считаться и с тем, что дойдут не все — потому пошли и маги Воды творить ритуал в ущерб собственной стихии. Пошли мы пятеро, нас было больше, чем других, потому, что Король уже который год над Лесом дождит, хорошо, хоть сейчас перестал, не зря, мы, значит, ходили. А дошел из водяных я один. Потому что все знали, на что идут, и, как прикрывать, или там погоню на себя отвлечь, так оставался маг Воды. Но мне не повезло. Пришел. Пришел — участвуй. Ладно. Сделали ритуал. Земля поднята. Вода мне не простила, сила ушла, теперь и жизнь за ней, видишь, старею на глазах. В итоге имеем... — он еще что-то говорил, но я его уже не слышал. Я отчетливо увидел, что мы имеем в итоге. Левобережье охотно заключает союз, и именно с Горным Берегом — Владыка Грязи получил чувствительную оплеуху, многие его земли теперь осушены. Он не скоро оправится. Лес успеет, как минимум, объединиться. Наверное. По крайней мере, предпосылки есть. И — первый закон. И — четвертый закон. Который звучит так: ”Не смей отказывать в помощи тому, кто просит тебя об этом именем Леса. Не смей задержать плату, спрошенную с тебя за оказание тебе такой помощи.” И другие законы. Может быть. Вероятно.
— ... Поэтому — заключил Кин Нагата — Я хочу взять лодку и уплыть в Море. Я не могу больше. Горный Берег взял, что хотел, теперь не держите меня здесь. Пожалуйста. Без своей стихии я бесполезен. Просто умираю. Медленно, но так же неотвратимо, как поднимается вызванная нами земля.
***
Земли на сапогах старика не было. Последние слова о неотвратимости он сказал ясно и просто, и никакого пафоса в них не вложил, но секретарь Флопп Девайс поежился, проговаривая их про себя, когда записывал. Потом старика отнесли обратно в лодку и предложили еды; он отказался. “Если Вода простит мне, Море даст рыбы и питья, если нет, все равно” — так сказал он, уже лежа в лодке и глядя в небо. Лодку оттолкнули, ее резво понесло течением.
Сказки города Ключ.
История пятая.
Палач.
Пронзительно-синее утро висело над обрывом, а внизу жадно колыхалась Кровавая Роща, которую все для краткости именовали просто Красная. Узкая дорога словно из-под ног стремилась выскочить, кидалась то вправо, то влево, но, тем не менее, генерального направления не меняла, и неотвратимо текла вверх, к Обрыву.
По дороге поднималась обыкновенная для этих мест процессия. Открывал ее огромный бурый медведь в снежно-белом ошейнике из блестящего металла: Опоясанный. За ним строем шагали люди с широколезвийными копьями в руках, и на их спинах мерно покачивались ростовые прямоугольные щиты — стража Обрыва. Потом вели осужденного. Рук ему не связали, шел он свободно, но со всех сторон на него щерились копья охраны, а прямо позади широко шагал высокий человек с тяжелой секирой-гизаврой. Ее длинная рукоять чуть задевала землю, и ручеек мелких камушков стекал на обочину дороги, чтобы чуть погодя ссыпаться вниз, на бурелом Красной Рощи. Простое полукруглое лезвие гизавры покачивалось перед лицом высокого человека, и осужденный, сколько ни оборачивался, никак не мог заглянуть палачу в глаза.
Следом за палачом, лениво взмахивая крыльями, на гору поднимались вороны. Штук пять самых нетерпеливых; а может быть, просто вороны-оборотни, из любопытства. Прочие птицы давно уже кружили там, внизу, под Обрывом.
На верхушке Лысой Горы открылась вытоптанная площадка, одним краем выходившая к пропасти: Обрыв. Стражники подтянулись, внимательно осмотрели друг друга, поглядели также и на приговоренного: не напрягся ли он перед решающим броском, не готовится ли сбежать. Потом быстрым движением, за которым чувствовалась долгая тренировка или большой горький опыт, стража втекла на Обрыв, охватила его с трех сторон плотным двойным строем. Внутренние ряды осели на одно колено и выставили перед собой щиты, вбив их нижним заостренным краем в землю и подперев ступнями ног. Внешние ряды изготовили длинные копья. Внутри построения оказались палач и осужденный,  а медведь-Опоясанный был теперь снаружи. Он поднялся на задние лапы, во весь свой рост, и внимательно рассматривал клочок светлого пергамента, на котором был записан приговор. Затем он перевел взгляд на пару внутри стального кольца охраны.
Те стояли спокойно. Кто-то из солдат уже размотал чехол вокруг заказанной осужденным гизавры — точной копии того оружия, которое палач держал в руках. Опоясанный вошел в кольцо, стража сомкнула ряды за ним.
— Хочешь что-то сказать, — прорычал медведь на общем языке Леса, — Говори сейчас. Потом нельзя.
— Я совершил убийство, — быстро сказал осужденный, — Но и вы здесь собрались для того же самого, как бы вы там это не называли. Поэтому вы не лучше меня, а раз так, я не чувствую за собой вины. Я пошел на убийство под давлением обстоятельств. Если бы я этого не сделал, Король Грязи убил бы меня. Так что у меня выбора не было. Вы можете не бояться Короля, вы представляете Лес. Лес достаточно могуч, чтобы кормить меня где-нибудь в тюрьме до конца дней моих, а вы убиваете меня. Поэтому вы даже еще хуже, чем я. Вот что я собираюсь доказать вам поединком.
Медведь сделал жест, который мог бы сойти за человеческое пожимание плечами, и одобрительно кивнул:
— Ты хорошо сказал. Ты готов?
Осужденный гордо кивнул: да, я готов.
— Теперь я скажу, — медведь сложил лист пергамента и отдал его за спину, в чьи-то руки, — Мы собрались тут, чтобы совершить убийство, и мы осознаем, что мы не лучше тебя. Но мы никогда и не говорили, что лучше. Первый закон Леса говорит, что никто ничего не может сделать с другим без согласия этого другого. Ты же этот закон нарушил. В любой иной державе тебе бы просто снесли голову без долгих размышлений, и ты это прекрасно знаешь. Потому, что все прочие государства считают право на любое насилие своей монополией и не согласны делить его с тобой. Но Лес считает иначе. Лес считает, что ты имеешь право убить — но ты должен быть готов заплатить за это своей, и только своей жизнью — а не любым другим имуществом. Ты использовал свое право, теперь плати. Ты убил человека в темноте, ножом в лицо, так что он даже ничего не успел узнать. Мы поступим с тобой иначе. Оружие!
По этому слову палач взял у одного из солдат вторую секиру и вместе со своей положил ее на Обрыв примерно посередине вытоптанной площадки.
— Выбирай любую! — рявкнул медведь. — Мы не можем ничего с тобой сделать, пока ты не возьмешься за оружие. Но мы можем подойти к Обрыву — посмотреть вдаль. Если уж ты попался на нашем пути, беги куда хочешь, хоть на копья, хоть в пропасть, хоть перепрыгивай, это твое дело. Если же ты берешь оружие, ты вступаешь в поединок, и так ты получаешь возможность отсрочки. Убьешь палача — занимаешь его место. Вот что предлагает тебе Лес, а если тебе хочется справедливости, то вспомни, что своей жертве ты не дал и этого.
Осужденный подошел к двум совершенно одинаковым гизаврам и потыкал одну из них носом сапога.
— Вот эту, — он подкинул рукоять ногой, перехватил ее и завертел тяжелую гизавру, как перышко.
Палач тотчас схватился за вторую секиру и замер в ожидании. Медведь вышел из кольца; за его спиной, смыкаясь, грохнули щиты. Потом над горой разнесся глухой лязг, скрежет металла о металл: секиры столкнулись, поединок начался. Палач рубил сверху, убийца отскакивал, стараясь не попадаться, потом проворачивал гизавру вокруг себя и бил резким горизонтальным движением в середину корпуса. Тогда отпрыгивал палач, переводил тяжелый стальной полумесяц на длинной ручке за спину, там перехватывал, разворачивался поудобнее — и вновь со скоростью молнии рубил сверху. Когда кто-то из них ошибался в направлении отскока, гизавры сталкивались и с противным скрежетом ехали друг по другу, выгрызая из закаленных лезвий острые голубые искры и колко бьющую в лицо металлическую крошку. После первого десятка ударов стало ясно, что осужденный обречен: он очевидно задыхался от усталости, тогда как палач оставался свежим. Вскоре ожидаемое случилось: убийца неаккуратно подставил оружие под страшный удар сверху вниз, и гизавра палача всем своим весом и скоростью рухнула на обух вражеской секиры и с тошнотворным визгом содрала ее с древка. В руках убийцы оказалась обычная палка с обломанным концом. И он мгновенно перешел в нападение, пользуясь ею, как посохом. Тут все, бывшие на поляне, поняли его замысел: посохом приговоренный владел очень хорошо, но предоставлять палачу столь же легкое и маневренное средство он не стал. Нет, решил он, выберем гизавры, они тяжелые, и палач быстро сделает из моей — легкий посох. А сам останется с гирей на палочке. Тогда можно будет навязать ему такой быстрый стиль боя, который с посохом выдержать можно, а с тяжелой гизаврой нет.
Но и палач оставался жив так долго вовсе не потому, что пренебрегал хитростью. Ради сокращения боевой дистанции он позволил нанести себе сильный удар по ребрам. Обрадовавшись попаданию, приговоренный как-то не сообразил, что из-за этого успеха очутился в опасной близости к противнику— и тут же упал на площадку, раскроенный чуть не надвое. Стало тихо. Щиты сдвинулись плотнее. Палач обводил строй безумным взглядом; лезвие гизавры дымилось от крови, было видно, как от пережитого дрожит все его тело. Но вот он выронил оружие и отошел в сторону, руки опустились, перестали дрожать, и палач мягко осел на землю. Строй разделился. Палача окружили, подняли на носилки и на всякий случай плотно примотали его мягкими широкими лентами. Тело казненного столкнули в пропасть.
Оставалась еще одна часть жестокого ритуала. Та, ради которой он и проводился. Нужно было объяснить присутствовавшим солдатам, что они видели, и почему увиденное нельзя было сделать иначе. Ради этого осужденному позволялось говорить, и ради этого любые слова приговоренного надо было опровергнуть. И опровержение обязательно должно быть обоснованым, чтобы всякий из пришедших на Обрыв понял и принял для себя эти — и никакие другие — правила поведения в Лесу.
Содаты тоже очевидно ожидали объяснений. Хотя служба и отучила их верить, что дождутся. Учитывая, перед кем ему сейчас говорить, Опоясанный начал со слов, которые, как он рассчитывал, солдаты поймут:
— На войне обязанности палача выполняет старший по званию в том отряде, в каком происходит суд, — и, видя, как мгновенно переглянулся и закаменел лицами строй, медведь понял, что слова для начала он нашел верные. Дальше бы не ошибиться. Сейчас они представляют, как бы это происходило в их отряде, с их командиром. Теперь следует выглядеть беспристрастным: воины это оценят. Опоясанный сказал:
— Человек, которого только что казнили, сказал одну важную и правдивую вещь: Лес вполне богат, чтобы кормить его до конца его дней. В отношении этого человека Лес поступил жестоко и несправедливо. Не по-доброму.
Пауза. Пусть подумают, как это так — несправедливо. И причем тут доброта. Вот изменились лица. Подумали. Теперь следует напомнить, что решение выносится не само собой, что за ним всегда кто-то стоит, и этот кто-то тоже платит:
— Но я осудил его на Обрыв...
Молчание. Точно рассчитанная пауза в два-три неуловимых мгновения, удара сердца.
— ... Потому, что есть вещи, которые нельзя поощрять милосердием.
И теперь на искренность. Если они не поверят произнесенным словам, пусть почувствуют, что я сам верю в то, что сказал. Пусть задумаются, что заставило верить меня. Если это приведет их к вере, они станут надежнее. Если нет — это толкнет их уходить; тогда надежнее станем мы.
 — По крайней мере, я имею смелость сказать это вам всем в лицо.
И последний гвоздь:
— Если кто хочет спросить, сейчас я отвечу.
Молчание. Долгое молчание. Обдумывание. О чем спрашивать? Они видели. В этот миг слова весят совсем мало. Нет, один все-таки нашелся: выходит солдат, копье оставляет товарищу. Чуть кланяется — значит, родом из Колючих Краев, это у них принято так здороваться.
— Опоясанный сказал, что на слова ему хватает смелости...
Вот как! Он обращается к ним, не ко мне. Первой же фразой он вербует строй в свидетели.
—...А хватит ли у Опоясанного смелости сделать такое?
Да, парень, в щитоносцах ты проходишь недолго. Быть тебе Судьей, если не кем похуже. Какие вопросы задаешь. С подтекстом. Говорить, мол, все горазды, а как делать, так палач. И что ответить?
Опоясанный поднимается в рост и глухо отвечает:
— Когда я командовал группой Дождь в Корпусе “Вирхамат”, и мы взяли городок на западе за Колючими Краями, за Последним Хребтом, на улицах города происходило то, что обычно происходит в захваченных городах. Наши союзники из разных земель решили, что им позволено все. Тогда многим из нас приходилось делать то, что вы видели сегодня. Мне в том числе. Принимаете ответ?
Против такого ни один солдат не возразит. Этот тоже не пытается. Кланяется, берет копье и уходит на свое место в строю. Все остальные отворачиваются, строятся. Больше вопросов не будет, по крайней мере, сейчас. Разговор, по их мнению, на какое-то время окончен. Опоясанный незаметно с облегчением выдыхает воздух. Завтра стражу заменят. Придут другие. Если в огромном Лесу завтра  также произойдет убийство или иное насилие, уже другие поведут палача и его противника на Лысую Гору. Опоясанного тоже должны заменить, уже где-то через месяц. Скорее бы!
Медведь поворачивается к носилкам и спрашивает лежащего на них:
— Идти можешь?
— Да.
— Хочешь?
— Нет. 
— Не возражаешь, что понесут привязанным, а то дорога сам видишь, какая?
— Не возражаю.
— Спи.
Отряд между тем уже выстроился и ровным мелким шагом выходит на дорогу вниз. Стянулись серые тучи, поднявшийся ветер несет пыль в лицо. Вот-вот посыплется дождь. Опоясанный поднимает большую косматую голову к небу: он помнил его утренним; где-то сейчас чистая синева?
И кто же из нас палач?

Сказки Города Ключ.
История шестая.
Средь времен и племен он искал без конца
вариант идеального строя.
Но нигде не нашел для себя образца, 
и не встретил покоя, покоя, покоя...
М. Щербаков
И испытал тех, которые называют себя апостолами, а они не таковы. И нашел, что они лжецы.
Апокалипсис
Главный вопрос тех мест и обществ, которыми члены их не вполне довольны, или же не довольны вовсе — как переделать мир под себя; вопрос, не переделать ли себя под окружающий мир, проповедуемый столь многими духовными наставниками, зачастую даже не ставится. Слишком уж этот вопрос уязвим. В самом деле, почему это меня нужно переделывать? И, раз уже переделывать, так разве под этот мир; разве он — хорош? Да и большинство наставников, как назло, вовсе не таковы, “и нашел, что они лжецы”.
Вот по каким причинам возникает в некоторых умах желание мир непременно переделать. А что возможности наши не всегда совпадают с нашими желаниями — бодливой корове, как известно, non licet bovi, то есть, рогов не положено. Так что многие проекты переделывания мира остаются только на бумаге. И для большинства из нас это неоспоримое благо.
Осень в Ирбиссангине.
Годовой отчет в Магистерию сдают осенью. Предчувствуя зиму, маги всех Стихий и званий осенью поворачивают к сердцу леса, чтобы метели Молочного Месяца пересидеть в Каминном Зале Магистерии. Собираются принятые на государственную службу заклинатели погоды — урожай собран и сложен, и беспокоиться о дожде больше не нужно. Возвращаются врачи, кроме тех, кто ушел совсем далеко и зимует на окраинах Леса, в городах Кольца, и кроме тех, кто не позволит себе уйти. Сходятся прочие, кто странствовал летом по Лесу и окрестным землям, зарабатывая на еду фокусами, лечением, написанием прошений и писем, предсказаниями судьбы и погоды на завтра. Большой гостинный двор при Магистерии постепенно оживает; все меньше свободных мест с каждым днем и в Каминном Зале. Книги, мудреные споры, ученье и опыты — это все после, когда весь мир за окнами будет состоять из снега и ветра, а сейчас, после утомительных дорог во все концы земли, маги просто подолгу сидят за столами, едят, пьют, разговаривают, молча рассматривают облака и горы и ожидают. Кто-то — благоприятного времени, кто-то — перемены настроения или погоды; некоторые ожидают, когда вернутся их ученики.
Ученики возвращаются несколько позже основного потока. Никто из них не хочет прослыть нерадивым и заявиться чересчур рано. А еще для всех учеников практический экзамен — первое в жизни абсолютно свободное время, когда ты идешь, куда пожелаешь, делаешь, что захочешь, — а то и вовсе бездельничаешь с полным на то правом. И все это происходит летом. Летом! Никто не спешит из-под синего летнего небосвода в серые облака высокогорной зимы. За полгода здорово отвыкаешь от книг и каменного потолка над головой, и как-то не тянет обратно. Разве что — обменяться мыслями, похвастаться среди своего выпуска, поспрашивать Седых о вещах неизвестных.
Поэтому основная масса учеников прибывает о середине осени, когда в долинах начинает пламенеть листва. По горам тогда уже завывает ветер, и снег вовсю сыплется из низко нависающих лохматых туч. Почтовые грифоны перестают брать пассажиров, а за доставку писем требуют втрое. Перевалы покрываются льдом, и верховых животных приходится вести в поводу. Вот в такое время продрогшие ученики вваливаются в Каминный Зал — согреться с дороги; все, что они испытали, переполняет их, и иногда бывало так, что некоторые торопыги приступали скорее к написанию годового отчета, чем к кружке и тарелке. Но это редкость и не поощряется; магия магией, а о жизни тоже забывать не следует. Так что прибывшие начинают писать отчеты на следующий день, или через день-два — чтоб поскорее сдать и отделаться от скучной бумаги. Глядя на них, и маги-учителя испытывают какую-то неловкость от своего безделья. Поэтому стоит вернуться паре-тройке учеников — а там, глядишь, и вся Магистерия занята отчетами. Да и то, погода уж как раз зимняя, в помещении только и сидеть.
Обычай ведения отчетов и дневников учрежден был очень-очень давно — не было тогда еще города Истока, не было самой Академии Магов, не было Леса... Что было? — пройдешь в архив, возьмешь стопку листов, ломких от старости, да и разберешь, со скидкой на тогдашние грамматики, что-нибудь наподобие “к а два ода у них в я, и после ушел на север”. Прочее размыто, прожжено, а иногда — прорвано и залито бурыми кляксами. Но уже в те времена маги, которые еще не соединились в Академию, не делились на Седых и Младших, между собой решили: происходящее вокруг и с ними самими записывать. А ради порядка и сохранности тех записей определить кого-нибудь, чтоб он все это в систему приводил и портить не позволял. Так что, если кому и впрямь интересно, что такое “к а два ода”, то надо пойти в библиотеку, разыскать полки с последним изданием “Описания Мира”, тома с пятидесятого по сотый — “Хроники”, выбрать, какой по времени примерно соответствует, и в нем искать. Тех же слов, может, и не найдешь, но что  происходило, в общих чертах вполне определить можно.
Значение информации было первым, что ученик мага усваивал. Все остальное нарочито пренебрежительно именовалось “техникой”, “приемами”, “тактикой”, “прочими штучками”. Отношение к информации было главным, что отличало мага от любого иного. В Лесу, как и в прочих местах, рождались поровну те, кто к магии расположен, и те, кто не расположен. Но магами действующими становились не всякие, ибо не всякому удавалось проходить весь путь через одну из Школ, а потом и через Магистерию. Кто сворачивал с пути после Школы, тот именовался Младшим Магом, получал Камень красного цвета — цвета действия — и отправлялся жить как хотел и умел, применяя все искусство и знание Школы для себя лично. Поначалу и Школа была одна, и учеников находить было сложно, и не все из них могли и хотели учиться, а уж платить за обучение! Но сменилось шесть поколений, прошел Долгий Мир — сорок лет без единой войны; появились и средства и желание, а главное — Лес постепенно заполнился Младшими, и всякий житель Леса мог воочию убедиться, насколько магия полезна при засолке огурцов или разделке мяса, в мореходстве или там в строительстве. Маг уровня Младшего постепенно перестал быть диковинкой в Лесу. С тех-то пор Лес и стали называть Заколдованным Лесом, над чем жители его немало смеялись.
 Магистерия все это время была в тени. Кто продолжал учиться и после Школы, особенной известностью не пользовался. Предлагаемые Магистерией знания затрагивали ученика глубоко, и требовали сильно изменить прежде всего свой взгляд на мир — а мало кто от себя откажется доброю волей!
Так вот и вышло, что Седым становился в среднем один из каждых двадцати, проходивших Школу. Седые получали бесцветный Камень, который можно было перекрашивать по своему желанию хоть шесть раз на дню, и многие из них получали вместе с магическим кристаллом седину в волосы или мех; за что, собственно, Седыми и прозывались.
Разделение на Седых и Младших было окончательно определено в законах Леса после Восстания. Лет триста тому назад маги, обучавшиеся в Школе, изрядно поспорили со своими наставниками о цели и смысле магии в мире, и о том, каким путем следовать каждому магу. Руководству Академии не хватило мозгов сообразить, к чему дело движется, и маги-ученики подняли бунт, пользуясь мощной поддержкой населения Бессонных Земель — это в них находилась тогда первая Школа, Школа Следопытов. Бессонные Земли в то самое время были недовольны поведением назначенного к ним Опоясанного, и многократно жаловались на него в Совет. Но Совет что-то промедлил со сменой — то ли из лени, то ли интригами Болотного Короля, то ли еще отчего-нибудь. В конце концов верхи не смогли, а низы не захотели терпеть, да еще наложилась поддержка Школы — край восстал. Болотный Король, на границе с которым находилась непокорная территория, тотчас предложил принять ее под свою державную руку, и  этим испортил все дело. Школа и Академия спохватились, увидели, куда они могут шлепнуться, и мигом помирились. Понятие магии и ее роль в Лесу Академия пересмотрела, после чего самоустранилась, а на обломках Академии возникла Магистерия. Собственно магические науки к Магистерии и отошли, а Школы — Школ стало четыре — получили почти все прикладные знания. Роли разделились обычным образом: Седые создавали магию, а Младшие ее использовали на благо себя и окружающих. Поначалу взаимных оскорблений, подозрений и прочего хватало и Седым, и Младшим, но со временем те и другие увидели, что мутят воду в ложке, и колкости сошли на нет. Да тут еще и Долгий Мир кончился, Болотный Король в очередной раз накопил войск и принялся за обычное, в Бессонных Землях опять загремело оружие. А за войной уже никто старых ссор ворошить не стал.
Именно во времена той войны и возникло в Лесу понятие “ковен магов”, и тогда же был определен способ их набора. Ковеном стал называться отряд магов, действующий самостоятельно в определенном ему районе, на границе, или в Городе Кольца. Способ набора ковенов также отличался простотой и легкостью: посланник от Совета Леса, то есть, Опоясанный, входил в Каминный Зал Магистерии и молча прикасался своим оружием к полу перед теми, кого он хотел бы видеть в ковене. Отказаться от приглашения означало предать Лес; за все триста лет существования обычая не отказался никто. Чтобы, однако, избежать, набора таких магов, которые воевать не станут по какой бы то ни было причине, всякий Опоясанный прежде Каминного Зала несколько раз посещал кого-нибудь из старожилов Магистерии и долго, тщательно выспрашивал его о магах, “чтобы выбором не убивать прежде времени”. Этот нюанс также себя оправдал — не записано случая, чтобы Приглашение получил маг, от которого в ковене было бы больше мороки, чем пользы. Наконец, если кто не желал попасть в ковен по приказу Совета, достаточно было просто не  являться в Каминный Зал. Случалось даже, что Опоясанный входил, обявлял свое имя и звание, и цель прихода, и ждал несколько времени, чтобы дать разойтись по комнатам тем, кто хотел избежать Приглашения. Хорошим тоном в таком случае считалось не замечать и не упрекать уходящих.
Для чего все это длинное предисловие? Для того, чтобы вы поняли, куда у меня упало сердце, когда я оторвал глаза от почти уже готового отчета и  посмотрел на того, кто подошел ко мне. Это был высокий человек в военной одежде и в железе; поверх кольчуги поблескивал чисто-белый пояс из серебрянных пластин. Опоясанный удостоверился, что я смотрю на него, что я трезв и понимаю происходящее. Затем он отдал медленный ритуальный поклон, вынул длинный прямой меч и легонько ударил им в пол.
***
Тянул крепкий северо-западный ветер, обычный для середины осени. Пахло сыростью и грибами, и грибов по сторонам от дороги торчало немеряно. Кто умел, тот нагибался, хватал гриб на ходу и съедал. Кто не умел, или из седла не доставал до земли, тем протягивали грибы и ягоды их товарищи. Корпус держал строй; ополчение уже выдохлось и с каждым часом отставало все больше. Лес ревел под ветром, и потому команды никто не отдавал голосом, а только флажками. На это имелась еще одна причина: корпус состоял из людей, медведей, волков, ежей, грифонов, лесных котов и отряда мутантов, у которых не было даже определенного названия. Общий язык Леса в корпусе знали не все, а флажковых команд было немного, и они запоминались за первые два-три месяца службы.
Поэтому, когда показалась река, именно флажки сообщили, что корпусу следует взять вправо и двигать к парому; а ополчению  — повернуть влево. Там были устроены навесы, там готовилась еда, там в загородках и на площадках наскоро обучали ездить верхом, правильно надевать щит и держать строй.
Корпус “Конхат” подходил к парому; обслуживающие паром ополченцы уставились на бурую массу. По лесу корпуса колоннами не ходили, а ходили всегда развернуто, поэтому и на берег “Конхат” вышел широким фронтом. Сжиматься к парому и устанавливать очередность переправы корпус не стал. Заученным движением передовые скатили на воду бревна, которые задние срубили и передали по рядам. Веревки размотали с поясов, вразнобой застучали топоры.
Плоты связывали, сбивали скобами, крепили широкими лентами. Работали несколько тысяч рук, поэтому ополченцам паромной команды показалось, что переправа возникла мгновенно. Авангард отчалил; грифоны уже вились над речкой. Возвращались их разведчики, посланные вчера на день пути вперед. Ворон-оборотень устало спланировал на берег и перекинулся ежом, потом человеком, потом махнул рукой и принял медвежье обличье, и на этом успокоился. Посланные с ним грифоны выковыривали стрелы из кожаных набрюшников. Оборотень направился к большому знамени, где, видимо, собирался доложить результаты, а на плоты тем временем вкатывали тяжелое вооружение корпуса, катапульты, подъемные устройства, вносили плетеные корзины с магическими припасами, мешки с едой.
После отправки снаряжения и объемных вещей на плоты поднялись командиры и их охрана. Оттолкнулись от берега, навалились — все дружно налегли на длинные весла, кто начальник, а кто из прикрытия, видно не было. Ушли в туман, и как не было корпуса — только вырубленная полоса леса по берегу да взрытый, перетоптанный песок, да последние грифоны аръегарда сонно машут крыльями в сером небе.
За корпусом подтянулась колонна ополченцев. Их было немного; никаких лишних движений они не делали. За два раза паром их всех доставил на правый берег.
***
Два мага находились в комнате на верхнем этаже Гостинного двора Магистерии. Медведь, от возраста снежно-белый, огромный, пушистый, лежал на полу. Второй маг — женщина — расчесывала медведя большой жесткой щеткой. Медведь глухо ворчал, но терпел. Перед креслом женщины на круглом столе находился полураскатанный свиток из желтой змеиной кожи. Медведь старался повернуться так, чтобы заглянуть в написанное, но это мешало расчесыванию, и тогда женщина сердито фыркала. Медведь виновато вздыхал и вновь растягивался на полу. Даже когда он лежал, его тело возвышалось горой на добрых два локтя выше стола. Большая комната имела только две стены — прямую и полукруглую. В прямой стене располагалась дверь, на стене — много полок с книгами, баночками, кувшинчиками, свитками, камнями и прочими принадлежностями, как магическими, так и косметическими, вроде кисточек, расчесок, зеркал. Всю полукруглую стену занимало окно; оно выходило прямо в пропасть. В хорошую погоду весной или ясной осенью это окно открывало вид глубоко в горы. Сейчас за витражом ревел ветер, и метель крепким снегом шлифовала пузырчатые цветные стекла. Однако сквозняка, против ожидания, не ощущалось. В одном из углов, где круглая стена примыкала к прямой, раззявился очаг, и от него протянулась длинная и широкая низкая лежанка, нагреваемая дымом. Сейчас в очаге горел огонь, и лежанка, видимо, казалась медведю очень уж горяча, он и растянулся прямо на полу. Пока его расчесывали, он мог только думать — и он думал и вспоминал о разных вещах. Волшебница также погрузилась в размышления, и поэтому никто в комнате долгое время не разговаривал.
Так прошло изрядно времени; наконец, все волосы в шубе гигантского зверя оказались расчесаными и уложеными в соотвествии со вкусом парикмахерши. Тогда она разрешила зверю встать. Медведь потянулся, лениво пробормотал заклинание, широко зевнул, встряхнулся — и, наконец-то, прочитал лежавший на столе свиток.
***
Все дороги этой осенью сходились у Крайнего Западного Перевала. На языке Леса он так и именовался: Крайнен. Кто настаивал на полном и правильном написании, мог блеснуть древним имперским наречием: Крайнен-Нот-Раум. На языке местных жителей само ущелье с проходом, перевал и еще несколько долин вокруг назывались звонко: Ирбиссангин, Земля Снежных Барсов. К этим-то долинам наш ковен и пришел седьмого дня Золотого Ветра. (На западных склонах горной страны ветер обрывает столько березовых листьев, что во всех краях к востоку отсюда осенью сыплются золотые дожди. У нас, на Вершине, можно видеть Золотой Ветер воочию: плотные потоки отсвечивающих на солнце листьев несутся сквозь горы, облепляют утесы, устилают дороги и кипят в ногах тех, кто возвращается с восхода. Поэтому осень в Лесу делится на время Золотого Ветра и Время Остановки — впрочем, о нем как-нибудь после.)
Слухи говорили, что Фрогмен ведет к перевалу сто пятьдесят тысяч бойцов; мы тем слухам не особенно верили, ибо Фрогменовская семейка давно славилась, как мастера блефа крупного и мелкого. Но грифоны разведки очень скоро посчитали вражеские колонны и принесли весть малоутешительную. “Если слухи и  врали, то тысяч на десять-двадцать” — сказал командир передовой заставы. А нас всех на перевале стояло семь тысяч триста. Правда, где-то за спиной сквозь лес и горы мерной неудержимой рысью проламывался к нам корпус “Конхат” и все Стаи Равнин — еще тысяч десять регулярной армии, и столько же волчьего ополчения. Волки народ серьезный, самую их породу вывели когда-то имперские генетики для боя. Впрочем, ежи, медведи и люди корпуса “Конхат” стоят не меньше. 
Еще в Лесу имелось два корпуса регулярной армии: “Сагенай” — “Удача”, держит границу с Болотным Королем в Бессонных Землях; сними корпус, и Владыка Грязи в момент окажется на Лысой Горе, в середине Леса, как когда-то давно-давно уже случилось. “Вирхамат” — “Буревестник” — далеко-далеко на юге, на Побережье, гоняется за пиратами, перехватывает галеры В.В.Рула. Если бы и решились снять его, все равно бы не успели собрать по всему Хрустальному Морю. Сняли только “Конхат” с северного направления, да наш корпус “Токисса” стоял на Вершине как раз для охраны запада. Он поспел сюда раньше всех, и только он сейчас здесь и был.
Повезло Лесу в одном: Крайнен — единственный сколько-нибудь освоенный путь в Колючие Края. Все другие перевалы слишком узки и плохо изучены, чтобы пропустить большое войско. Если же Фрогмен армию разделит, то Лес разобьет ее по частям, применив всякие хитрости и уловки, годящиеся для случая, когда силы соперников равны или не очень отличаются.
Кроме этого, оборонять узкий проход в горах проще, чем пытаться остановить Фрогмена на равнине, где его армия может выиграть одним только числом; если же понадеяться на партизанскую войну  и пустить Фрогмена в Лес, тоже ничего хорошего не выйдет. Фрогмен маг, и спрятаться от него удастся не всякому. Лучшего места для обороны не найти, следует держать перевал — так нам объяснили; каюсь, слушал невнимательно — боролся со страхом.
***
Я давно хотел описать осень. Правда, слова для нее находить трудно. Время слов — зима. Зимние впечатления еще можно передать словами — низкий рокот бурана за дрожащими стенами, режущий свист ветра в костяках деревьев, горящее и крошащееся на морозе лицо; сталь, прилипающая к мокрым рукам. Запах снега и одиночества в зимнем лесу, когда точно знаешь, что в этот мороз никогошеньки нет в округе — иди куда хочешь, в любую сторону и день пути, и два дня — впустую. Лес как огромная гулкая комната, из которой и мебель вынесена, и шпалеры ободраны, и всего тепла в ней — одна струйка пара из твоего рта. В этом громадном зале далеко и звонко разносятся слова — зима, время слов. Крики разлетаются еще дальше, но толку в них немного — некому услышать их; пуст широкий зал под стеклянным хрупким небом. Весь мир колючий, жесткий и холодный, сесть не на что, расслабиться негде.
На смену зиме приходит время сердца — весна. И слова мгновенно теряют власть свою, ибо весной говорят все. Птицы, звери, люди, трава и деревья — и те вдруг обретают голос; не прокричишься весной сквозь лес. Есть у тебя сердце — слушай его в это время, нет сердца — отрежь и голову, потому как бессердечному уши и язык без пользы.
Время рук и головы — лето. Тепло повсюду; под всяким орешником переночевать можно запросто. Дичи, грибов, и ягод множество, долгих дней хватает и на то, чтобы отдохнуть и на то, чтобы что-то сделать. Лето — время исполнения замыслов, почти весь Лес летом в работе. Сколько в Лесу было мало-мальски заметных дел — типа там Мост Леммингов через Великую Реку, система каналов в Бессонных Землях, реформа какая-нибудь в государственном устройстве, громкая свадьба с похищением — все летом. Время, желание и возможность сходятся в зените года под ярким щедрым пламенем июньского солнца.
А вот осень... Осень есть время глаз. Время молчания, рассматривания, размышления. Что тут скажешь? Время Золотого Ветра — сказочные короли одевают короны из листьев и красных ягод; а сказочные красавицы... Кто не видал Осеннего Праздника на Левобережье, где половина девушек в платьях из кленовых листьев, а вторая половина — в платьях из листьев березовых, тот ничего не видал, и словами тут уж точно не поможешь. Нету слов для описания осени в Лесу!
Так что осень в Ирбиссангине тоже описать не получится. Две недели корпус “Токисса” таскает на перевал камни и бревна, строит стены, режет дорогу рвами... Тавр Тесло из рода Краанов Лаак-Хаарских, строитель в пятом поколении, распоряжается возведением стен и вообще фортификацией; под его руководством обрушили гордость Колючих Краев — Хрустальные Ворота в ущелье Норад, которые пятью годами прежде Тавр же и строил. По утрам на лужицах лед, к полудню вновь тепло по-летнему и боли в сердце будто бы поменьше. Вечером свободные от дежурства идут в городок Крайнен у выхода из долины Ирбиссангина, и там прогуливают деньги и время кто как умеет. Теперь каждый день жизни для корпуса и для горожан (в особенности для тех, кто хоть что-нибудь продает солдатам) несомненный подарок, так что его завершение отмечается с полной выкладкой. А утром маги подымают народ на ноги десятками и сотнями. Половина Ковена только и готовит лекарств, что от похмелья.
Вторая половина Ковена собирает сведения о подходе Фрогмена. Кто умеет — колдует, кто выдохся или устал, или не вышел уровнем — размечает карты и втыкает в них иголки с ярлычками: “Новерн”, “Филхолм”, “Карс” — города, откуда выходят колонны. У Фрогмена много войск, и он гонит их к перевалу. Громадная армия забила все дороги, чем ближе к горному проходу, тем меньше остается места, тем медленнее передвижение, тем плотнее сбиваются солдаты Фрогмена. Грифоны уже пытались закидывать их сверху чем-нибудь пакостным, но грифонов у нас немного, куда меньше, чем у Фрогмена арбалетчиков. Так чтобы зря не терять преимущество в воздухе, грифоны ограничиваются разведкой; иногда схватываются с летучими тварями Фрогмена. Выходит по-разному, но в целом в воздухе грифоны Леса выигрывают.
А на земле перспективы гниловаты. Все полтораста тысяч разом в перевал не пролезут; но это огромная сила, я даже не могу сказать, наберется ли в Лесу столько населения, сколько Фрогмен гонит одних солдат. Чтобы отбиться, нам надо укладывать пятнадцать к одному, а это с военной точки зрения явная ерунда. Не бывает таких соотношений в потерях. Хорошо, если удастся заткнуть перевал всеми нашими раскопками и стенками, но у них есть маги; да и простых осадных орудий наверняка избыток. Обычно от превосходящего противника отсиживаются за крепкой стеной; но уж очень много у Фрогмена солдат. Пожалуй, если каждый их них неделю покидает в нас шапками, с головой зароемся, груда наберется достаточная. Для них и тысяча — не потеря; для нас сотня — тяжелый урон. При таком раскладе им и стену ломать необязательно — подождут, пока Лес надорвется нас кормить, и возьмут теплыми, разве что полуживыми от голода, да ведь им так только к выгоде. Наша армия слишком велика для обширного, но малонаселенного Леса, а армию Фрогмена кормит весь материк Черного Короля. Легендарный он там или нет, а солдаты его от голода что-то не разбегаются.
Так что судьба наша — у кого на ладони, у кого в ножнах.
***
Медведь завернул свиток и некоторое время наблюдал, как тот катится по столу.
— Какие-нибудь еще новости от него были? — спросил он.
Колдунья пожала плечами:
— Никаких.
— Слог неплохой, — медленно проговорил медведь, — Может быть, еще что-нибудь напишет. Девушка у него есть?
— Есть, я ее видела.
— Ну и как?
Колдунья фыркнула. 
— Как обычно.
— Кто мы такие, чтобы судить, — рыкнул медведь, — Его выбор.
— Ага. Сами напали, сами и спасайтесь.
— А она что — такая? — медведь оскалился. Колдунья тряхнула головой, чтобы ее каштановые волосы покрасивее рассыпались на плечах, и подумала: “Сердится он или улыбается?”
— Ты сейчас сердишься или улыбаешься?
— Сердито улыбаюсь. Так какая она?
— Она чуть было к нему не уехала. На наше счастье, снегопады уже закрыли все дороги.
— Чем бы не закончился Ирбиссангин, последствия скажутся только весной... — задумчиво пробормотал лохматый маг, — Я пойду в Лабиринт, новости узнаю. А ты, наверное, разыщи девушку. Она сильно пыталась уехать?
— Она только один раз спросила, и когда ей ответили, что перевалы закрыты, больше ничего не пыталась сделать. Не рвалась, в истерике не билась, сокровищ не предлагала... И вообще, как-то она очень уж осторожно себя вела... О елки точеные! — женщина смущенно поглядела на медведя, тот ехидно — теперь в его улыбке сомнения не было, — оскалился:
— А интересно, внук у тебя будет или внучка?
Но женщина не ответила. Она одним быстрым движением схватила маленький изящный жезл с полки, рванула с вешалки плащ и исчезла в дверях. Медведь посмотрел ей вслед и некоторое время думал о ее сыне — своем ученике.  Отца этого парня медведь никогда не знал, поскольку волшебница так и не пожелала его назвать. На людей это произвело какое-то малопонятное магу впечатление, но в людях маг разбирался слабовато. С ежом или грифоном он бы договорился быстрее. Так что значения этого отказа он тогда не понял, а когда сообразил, то парень уже выучился, уже прошел выпускное испытание, уже ушел в свое первое лето... И там, видимо, хорошо себя зарекомендовал, раз Опоясанный Колючих Краев пригласил его в действующую армию.
Но теперь и этой женщине, и женщине ее сына будет чем лечить одиночество. Насколько медведь мог понимать, к своим и чужим детям человеческие женщины относились очень серьезно.
Он поднялся и вышел в ту же дверь; магия дверного замка была такова, что снаружи двери видно не было, а просто стена и стена. Вдоль этой стены медведь вышел в Общий Зал, оттуда через галерею на обзорную площадку, затем по лестнице в Большой Зал, а потом в огромные ворота, и наружу, в метель, привычно зажигая перед собой магическую стрелочку — указатель нужного направления. Следуя ее движениям, он пересек широкий внутренний двор Магистерии, поднялся на крыльцо Лабиринта, отряхнулся, убрал указатель, глубоко выдохнул и вошел в левый коридор.
Вообще Лабиринт состоял из двух главных частей. В правой тренировались в заклятиях, в левой творили заклятия всерьез. Все предметы, коридоры, комнаты Лабиринта в двух сторонах выглядели практически одинаково. Только в правой, учебной, части, вместо некоторых уникальных магических вещей стояли очень похожие имитации. Чтобы последствия чьей-нибудь неудачной тренировки не вырвались наружу, левая часть Лабиринта держала правую в защитном куполе.
Вся настенная роспись Лабиринта сияла ровным неярким светом. В правой части — золотистым, в левой — зеленым. Магистерия была посвящена Шестой Стихии — Жизни, а цветом жизни в Лесу считался цвет травы и листьев.
Лабиринт воздвигался поколениями Седых Магов Леса и с течением лет превратился в сложное переплетение заклятий, отношений, магических и обычных предметов. Перечисление свойств Лабиринта занимало два книжных листа, а легенды его никто даже не пытался считать, ибо плодились они со скоростью комаров. Так, например, стоило как-то одному из магов пройтись по коридору в ритуальной маске (от усталости забыл снять), как на следующий же день озабоченная Магистерия искала сбежавшего демона с чешуйчатыми ушами; все добросовестно подставляли свои для проверки, кое-кому даже пришлось по такому случаю уши вычистить.
Медведь уверенно шагал к Ясному Гроту. Так именовалась большая шаровая пещера в недрах Горы. Текущая вода за много лет вымыла из пещеры все, кроме огромного количества кристаллов горного хрусталя. Потом пришли маги, подшлифовали форму пещеры и устроили из дерева помост — так, чтобы можно было стоять в самом центре, в фокусе сверкающей сферы. Там лучше всего получалось заклятие дальновидения, и картины на хрустальных стенах были большими и четкими. Главное же достоинство сферы состояло вот в чем: с плоским экраном каждая смена точки зрения требует нового заклинания. Картину в хрустальном шаре можно рассмотреть со всех сторон, но смена величины изображения чрезвычайно утомляет мага. А находившийся внутри Ясного Грота маг попадал в самый центр вызванного объемного отражения, и мог уточнить любые детали, просто повернув голову.
Сейчас медведь взошел на помост и проделал все, что требовалось. Он пришел не в первый и даже не в сто первый раз, но его вновь восхитила и поразила четкость изображения. Грота как не бывало; маг стоял на горном уступе; за спиной подымался склон, а за левым плечом черной ямой зиял западный выход из ущелья Норад. На месте упиравшегося в него когда-то Западного Тракта щерились колья, рвы, насыпи. Над головой мерцали предутренние звезды — Рунка, Тамал, Кисмет.
Прямо впереди, вниз и в стороны, сколько хватало взгляда, расширялась Долина Туманов. Она наполовину покрылась чем-то темным, клубящимся — то ли дымом, то ли паром. Отчетливо повеяло магией: угрозой, яростью, гневом — складывалась аура боя. Внезапно рванул западный ветер — прямо в лицо тому, чьими глазами наблюдал сейчас маг. Потом что-то сухо треснуло, звезды разом померкли. Сквозь взрытый Тракт прямо в жерло Норада ударил громадный горизонтальный поток режуще яркого белого пламени. Горы вздрогнули, и земля мелко затряслась под подошвами сапог. Тут наблюдатель, видимо, принялся отправлять сообщение — он отвернул голову от слепящего потока, и оказалось, что на правом плече у него сидит ворон-оборотень. Ворон кивнул, поднялся и подался в горы, наблюдатель также принялся карабкаться по склону. Изображение стало таять — то ли действие заклинания кончалось, то ли тот человек терял сознание. Медведь опять был в гроте. “Пожалуй, укрепления не сильно им помогут.” — подумал он грустно, — “А лавины и снегопады не очень помешают Фрогмену.”
***
Весна пришла поздно. Только к середине апреля снег с ревом потек от перевалов; лавины каждый день били в скалы. Снег теперь кипел на тех тропинках, по которым осенью ученики собирались к Вершине. Реки взбухали по часам, но свежая зелень обгоняла даже воду, неистово рвущуюся вверх по отвесным склонам узких русел-каньонов. Очистилось небо, и настал давно ожидаемый вечер, когда в закатном красном свечении прочертился черный пятиугольник — с далекого Крайнена шли первые почтовые грифоны. На двор прилетов кинулось множество народу: все, кто зимой подтянулся ближе к западу за новостями об ушедших родичах. По такому случаю маги зажгли несколько осветительных шариков и повесили их над высоким крыльцом Почтовой Службы: с него всю ночь будут выкрикивать список потерь. Все равно никто в городе не ляжет спать, не услышав подтверждения или опровержения своему отчаянию. Тишина в огромной разношерстной толпе становилась тем тяжелее, чем меньше времени оставалось до прилета почты.
Наконец, грифоны снизились над крыльцом, сбросили тяжелые набрюшные сумки — и рухнули от усталости прямо на головы стоявшим. Ожидание, однако, настолько поглотило город, что никто и звука не произнес, пока курьеров уносили в комнаты, пока взрезывали, нетерпеливо рвали когтями и зубами черные мешки с почтой.
Почты оказалось мало, это поначалу обрадовало — судя по длине списков, потери обещали быть невелики. Лес тогда еще не знал, что это не список потерь, а список уцелевших. После Ирбиссангина записать имена живых получилось вдвое быстрее, чем мертвых.
* * * 
В знакомой полукруглой комнате народу в этот раз сидело побольше. Старательно прогретую лежанку вдоль и поперек исползал четырехмесячный внук волшебницы. Его мать сидела рядом, вполоборота к огню и следила, чтобы ребенок не хлопнулся на пол — с той стороны, где не было стен и урчащего холма медвежьей спины. Медведя разместили на полу вдоль длинного края лежанки именно как ограничитель ненужных поползновений. Теперь он глядел на огонь, и собирался с силами. Какие бы новости ни пришли с почтой, женщины будут плакать. Если хорошие — хорошо. Вмешиваться не придется. Если плохие... Медведь вздыхал, и по комнате разносился сладковатый грибной запах, обычный для лесных медведей-строителей. Горные медведи-металлурги пахли камнем и сухим жаром своих пещерных кузниц. Маг никак не мог понять, почему люди меняют свой запах, и какую красоту они в этом находят. Как всякий лесной житель, он привык, что обычаи бывают разнообразные, и умел притерпеться ко многому, но именно сейчас он бы не хотел иметь дело с парфюмерией. Все эти духи могут помешать ему в какой-нибудь важный момент уловить запах тревоги или опасности.
Волшебницы в комнате не было. Она унеслась на двор прилетов сразу, как только бухнул почтовый колокол — первый раз за позднюю осень и зиму. Ну и понятно, нельзя было сказать, когда вернется. Наверное — когда узнает...
* * *
Утро на Вершине разгорелось уже настоящее, весеннее. В коридорах Магистерии деловито сновали туда и сюда выпускники, уходящие  в первое свое лето. Попрощаться с Седыми — перволетним они уже не учителя, а почти друзья; получить мешок еды на дорогу — согласно традиции, один окорок, один широкий круглый хлеб, и одну большую флягу с выбранным напитком. Метнуться по тертым крутым ступеням в подвал, взять купленные загодя и давно отдыхающие на особой подставке сапоги. Завернуться в плащ — сколько предвкушения в этом жесте! И, наконец, из зеленоватого свечения левой, настоящей, части Лабиринта вынести под пронзительно-синее, почти совсем летнее небо легкий, надежный, прямой высокий посох. Маг! И в дорогу, в дорогу, вниз по склону легко шагается, да ветер нам друг сегодня — если холодный северо-западный, то попутный, а если в лицо, то теплый, юго-восточный.
И только в воротах Истока оглянуться на высоко прилепившуюся Магистерию: чем-то заняты оставшиеся? Оглянуться и проститься по-последнему, и уже бесповоротно погрузиться в живой океан Леса, и только осенью вернуться и вспоминать — когда мы уходили, у них, наконец, появилось время заглянуть в те самые отчеты...
* * *
Отчеты свалены были грудою на низком столике. Их накопилось так много нечитанных, что листки, стопки и трубки уже скатывались и на каменный пол. Светло-палевый пергамент, яркая белая бумага, желтая змеиная кожа. Годовые отчеты. Только сегодня последний из них принесли в Магистерию. Принес маленький черный горный медведь, новый командир резерва корпуса “Токисса”. Всеобщий язык Леса он знал плохо, и видно было, что ему здорово не по себе в перенасыщенных колдовством стенах. Произнося некоторые слова с третьего-четвертого раза, подолгу задумываясь, он сообщил, что в его отряде был маг из людей. Что накануне сражения он долго составлял бумаги. И потом, обратившись ко всем, просил, как бы дело не повернулось, передать их в Магистерию. И вот он передает его просьбу, неуклюже объяснял медведь. Он расстегнул кожаную трубку, в которую воины заворачивают свои доспехи, и оттуда посыпались хорошо промаслившиеся листки, штук пятьдесят. 
“А сам-то маг?” — на этот  вопрос медведь сразу не ответил. Потом начал объяснение, из которого с напряжением удалось разобрать, что маг жив, но сильно помят и лежит в Крайнен-Нот-Рауме, лечится. Это Магистерия уже знала, потому что сегодня ночью с Почтового Крыльца имя ученика называли в числе живых. Медведя поблагодарили и он торопливо ушел.
— Ну вот, — сказал Лохматый Маг, уже мелькавший в нашей повести, — С этого последнего отчета я и предлагаю начать.
Никто из собравшихся не возразил ему. Вокруг овального столика с бумагами сидя, стоя, лежа — кому как удобнее — устроились двенадцать самых различных существ. Медведи всех трех видов — горный медведь-Соэрра, маленький, человеку до пояса, слева от него медведь Ур-Син, серый лесной гигант, в полтора-два средних человеческих роста, справа — Просто Медведь, внешне ничем не отличающийся от обычного, разве что глаза этой породы медведей каждый час меняют свой цвет.  По обычаю, зверь не носит одежды, кроме собственной кожи и шерсти, и эта меховая трехголовая глыба из плотно стоящих медведей очень внушительно смотрелась на мозаичном полу зала. Далее по кругу — человек, Великий Маг, один из трех Великих, существующих сегодня в Лесу. Неподвижен в своем высоком кресле, и только прислоненный к подлокотнику посох искрится, выдает волнение. Рядом — грифон, совсем даже не маг, просто разведчик корпуса “Конхат”, один из прошедших Ирбиссангин. Прилетел под утро с передовым отрядом, устал, забился в первое попавшееся окно, и лег поспать в Комнате-С-Бумагами, которая, как он думал, никому не понадобится, а тут, оказывается сегодня читают отчеты... Хотел уйти, но разобрал интерес — как оно со стороны? Глаза прикрыты, крылья сложены, готов слушать и вспоминать. Сунув голову в лапы, молча лежит крупный серый волк, он еще только ученик, но никому не запрещено слушать отчеты, вот он и пришел — все волки неравнодушны ко всем видам боя, когда создавали их расу, так и было задумано, и многое стерлось в генотипе с тех пор, но эта черта осталась. Волк пришел узнать новости из Ирбиссангина, а что первыми будут зачитывать отчеты именно оттуда, ясно каждому.
Два ежа забрались вдвоем на второе высокое кресло. Ростом лесные ежи едва в локоть, и маги из них получаются редко. Так что эти двое среди своих диковинка — если вообще у ежей есть понятие удивления. Лесной кот, напротив, заполз глубоко под низкий столик, свернулся там в ногах у Великого Мага и притих, и нет его, и сказать-то о нем нечего. Потом опять человек, по южному обычаю, сидит на полу, на толстом мохнатом войлочном коврике, и одежда морская, и даже кажется, с полей просмоленной шляпы вот-вот потечет, — но не человек он вовсе, а из расы оборотней, которые и до сих пор не всегда охотно подчиняются Совету Леса, и что их вместе с прочими держит, для любого мудреца загадка не из последних. А сосед его — человек, из восточных Следопытов, из тех мест, где и дома на ночь запирают, и оружие при руке держат. И во всякий час в домах кто-нибудь да не спит, за что болотистые урочища утренней окраины Леса и прозываются — Бессонные Земли.
Ну вот, все перечислены. Двенадцатый — Великий Маг Гронд, именуемый за роскошный белый мех Лохматым Магом. Голос у него звучный и ясный, и читать самое интересное вслух предстоит именно ему. И вот он поднимает и разглаживает первый из замасленных листов. Слышен шелест грубой бумаги, только потом вступает приятный низкий голос.
* * *
* * *
Когда последние строки отзвучали, уже глубокая ночь дышала в окна. В комнате отчетов оставались только грифон, Великие Маги — человек по имени Саккара и лесной медведь Гронд, оставался лесной кот, про которого все забыли, и еще Следопыт, сонно оперевшийся на подлокотник кресла, из которого где-то заполдень тихонько ушли ежи. Слова не шли. Не было слов. Казалось, все ясно и так; но и сказать вроде бы тоже что-то нужно.
— Тут вот есть еще его комментарии... — извиняющимся тоном начал было Гронд, но лесной кот остановил его энергичным ударом лапы: не сейчас! Не рви впечатление. Дай помолчать. Что-то рождается. Многое надо пережить ученику, чтобы измениться до такого отчета. Чтобы само понятие “отчет”, насквозь пропитанное регламентом, твердое, жесткое, окостеневшее... Ведь их учили писать именно — отчеты. Точно, подробно, спокойно. Ни прибавляя, ни убавляя. И в свою последнюю, как он думает, ночь на земле, маг пишет — что? Сказку! Выдуманный мир и выдуманный рассказ.
И он знает, кто и с какими лицами это прочтет. Это он, конечно, молодец. Но и сукин же сын — так обойтись с нашими ожиданиями.
Великий Маг Саккара ворошил бумаги на столе.
— Вот посмотрите, сколько тут отчетов, — удивленно произнес он, —  Хроники. Бесценные хроники. Наш мир переполнен правдой. Фактов всегда достаточно. Не хватает фантазии.
Способны ли мы представить себе другой мир? — спросил он сам у себя, и сам же себе ответил: — Запросто! А сделать его, создать его непротиворечивым, подробным, насыщенным и полным, не хуже, чем Сап-Ковассенские Триады? Это посложнее, но ведь мы ни врага, ни работы не боимся! — Саккара глумливо засмеялся; никто, однако, не затыкал ему рта.
— А вот ответить на вопрос — простой, в сущности, вопрос — а что такого будет в новом мире, чего у нас нету? Чего ради непременно новый мир? Не проще ли поправить этот?
— Ты еще скажи “пропатчить” — поддел его Лохматый Маг.
— А ты поперебивай, — огрызнулся Саккара, — Так я тебя и проарп... проапр... тьфу! — проапгрейдить не постесняюсь.
— Ага, — вздохнул Следопыт, — Кое-что и я бы хотел знать заранее.
— В задницу! — заявил Саккара, медведь и лесной кот поглядели на него недоуменно, — То есть, в смерть. Какой из него Седой. Он даже не Великий, а по‑хорошему, так он, получается, не маг вовсе. Не подпишу отчет, и все!
— Вот, с каким лицом он это узнает, — прищурился Гронд; насколько присутствующие понимали медвежью мимику, прищур вышел недобрый, — Сколько лет он мечтал магом стать...
— Не колбасись, Маг — тихо произнес Следопыт, — Потому как Саккара прав, аж некуда дальше. Это парень создал новый вид искусства как таковой. Тут и мы, и магия, и что хочешь — только инструменты. Вот представь себе, что ты — все можешь... а, тьфу, извини, ты же можешь. На то ты Великий Маг. Ну, для примера так даже лучше. Вот, можешь ты все-все. И что ты сделаешь? Говоря грубо, каждому творцу миров нехудо бы иметь комплект чертежей.
— А мозги, значит, необязательно?
— Это ты Великий Маг, не я. Если, ты, значит, без мозгов обходишься, так тебе видней, можешь и не иметь. Да туман с ними, с мозгами — я хочу сказать, что этот парень, он-то как раз чертежи и делает.
— Ну, он совсем-совсем не первый начинал, — возразил Саккара, — Сап-Ковассен...
— Сап-Ковассен наш же мир и описывал, только малость правленый. Видишь цвет заката? Почти такой же, только совсем зеленый.
Компания засмеялась. Сперва тихо, неохотно — потом разобрало, заржали, что те кони... впрочем, куда коню до медведя! Отдельно смех, отдельно и грех.
— Отчет ты подпишешь, — сказал разом успокоившийся Гронд, — Дашь ему не меньше Седого. Иначе он дергаться начнет. И дашь ему работу такую, чтоб голова болела от одной мысли об ее сложности, колени подгибались при первом воспоминании об ее тяжести, а даже мечта о победе в ней должна непременно дух захватывать. А то он на покое зажиреет, и ничего не произведет приличного. Мне, как Великому Магу, понимаешь, чертежи в руках охота иметь качественные. А где чего у нас править, это по его произведениям почти сразу станет видно.
— Ну, вы горазды запрягать, — лесной кот фыркнул, — Все-то вы подгребете и используете.
Медведь рыкнул:
— Если б я умел чувства взвешивать, пошел бы в сказочники.
— А так тебе больше власть нравится, — ехидно улыбнулся котяра, — Аль неприятно судьбы раскладывать?
— Да и не в сказочники, — еще тише прежнего проворчал Следопыт, — Ты, Гронд, Строитель. Ты бы пошел кирпичи складывать. Да ты и сейчас это делаешь. Сильно ли ты жалеешь, что мы не все прямоугольные?
Медведь ехидно оскалился:
— А вот скажу, “Сильно жалею, давай-ка тебе нос пообтешем малость” — и что тогда?
— По шее огребешь, — спокойно констатируя факт, отвечал Саккара. Он разыскал последний листок отчета и размашисто писал на нем обычную формулу посвящения: “Быть написавшему строки сии Седым Магом, покуда не станет Великим”. Прикончив канцелярщину, Саккара убрал чернильницу в рукав, стальную иглу для письма растворил в воздухе. Обернулся к коту:
— Вы ведь куда лучше нас понимаете, уважаемый Ерхсс, что наша подпись... да парень просто чихать на оную хотел. Будь он здесь, вы бы и убедились.
Уважаемый Ерхсс еще раз фыркнул:
— Прошедшие Ирбиссангин на что хошь начихают. Если, натурально, возжелают.
— Не думаю, — зевнул Следопыт, — Таккат вот не пожелал, а?
— Да он вообще своей дорогой прется! — рявкнул задетый за живое Гронд, — Тоже мне, общий знаменатель выискали.
— Если из двух магов один — Таккат, то у них на любой вопрос три разных ответа, — хихикнул Саккара, и тоже зевнул,  — И все три правильные. Пошли спать, что ли?
— А ваш главный вопрос, господин Великий Маг? — Следопыт, казалось, удивлялся будничному завершению:
— Зачем он написал именно это, все-таки? Чего же ему не хватило, а?
Поднимающиеся и выходящие в двери маги промолчали. Уважаемый Ерхсс устроился калачиком в одном из освободившихся нагретых кресел. Поднял глаза на растерянного Следопыта:
— Ну, человек! Это ведь личный вопрос. Исключительно.
Следопыт пожал плечами, снял со спинки кресла свой плащ, сделал жест “Пожелание Удачи” и вышел вон. Плащ он нес свернутым и перекинутым через левую руку, и под каблуками тихо звенели гладко пригнанные плиты коридора. Но у поворота Следопыту вдруг примерещилось: вокруг всхолмленное поле, свинцовые ноябрьские облака скребут землю, и оттого все сырым-сыро. Спина и плечи чувствуют холод мокрой одежды, а нижний край тяжелого от воды плаща приламывает торчащие стебли — из тех, что еще не сжаты.

КоТ
г.Гомель 1998 г.